В продолжение наказания Игната и Левона направили на недельный срок в храм прислуживать во время святой мессы и прибирать после неё: протирать святые образа, расставлять в канделябрах новые свечи, мести и мыть каменный пол, собирать огарки, заносить их в варильню и делать другую черновую работу.

Поздно вечером, когда все священники и прихожане покидали храм, неучам было дозволено задержаться с отходом ко сну для работы. И это воспринималось ими как великое благо.

— Смотри, Игнася, красота какая, — как-то произнёс Левон, охватив своды храма восхищённым, неожиданно просветлевшим после нелёгкого дня взглядом, и развёл руками, будто стараясь обнять всё величественное окружение.

— Что же здесь красивого, тьма кругом да песок на полу под ногами хрустит, — ответил Игнат и сразу предложил: — Надо бы прилежно вымыть, а то попадёт нам от Антония поутру.

— Да погоди ты! — встрепенулся Левон. — Вымыть, вымыть… Успеем мы до утра! Нет у тебя, Игнашка, никакого воображения, не выйдет из тебя творческого человека, будешь вечным истуканом у иезуитов! Но я тебе подсоблю, как друг помогу другу.

Левон скоро, словно и не было позади трудного дня, прошёл вдоль стен храма и зажёг все до одной только что поставленные в канделябры свечи. Громадный зал засиял множеством огней — настал черёд восхищаться Игнату. Он крутил головой во все стороны, стараясь объять взглядом каждый освещённый свечным огнём кусочек пространства под сводами храма. Во время литургии Игнат ничего этого не замечал, так как смотрел только в рот отцу Антонию и добросовестно повторял слова молитвы.

— Каждый раз, когда стою здесь на святой мессе, чудится мне, что глядят они на меня жалостливо, будто хотят сказать все вместе, хором: «Не туда ты, брат Левон, забрёл, на погибель свою ты сюда притащился…» Даже голоса их слышу — не ушами, а душой своей мающейся.

— Кто смотрит? Кто говорит? — спросил Игнат.

— Вот же дуралей, — без злобы произнёс Левон, — святые апостолы смотрят, да святой Иосиф, да Тадеуш с Франциском, а с ними святой Игнатий. А судья Дерналович — вишь, его портрет напротив амвона повис, — так тот ещё и насмехается. И прошу я Спасителя нашего Иисуса Христа, чтобы скорее избавил меня от мук этих. А он единственный из всех здесь молчит, а может, и говорит что, но не слышу я его.

Левон сел на пол посреди зала, вытянул худые длинные ноги и, задрав голову, устремил взор к высоким, утопающим в прозрачной сиреневой мгле сводам храма.

— Не верю я, что эти святые обрели вечность. В Христа верю, а в них — нисколечко. Брешут нам, брешут!

Он взъерошил себе голову и неожиданно спросил:

— А ты, Игнася, желал бы жить вечно? Нет, не так, как эти святые. А ходить по земле вечно, непрестанно солнышку радоваться и ветру степному, любить без конца, добрые дела творить сколь душе угодно? Желал бы? А?

Левон в ожидании ответа вопросительно уткнулся в лицо Игната, а тот замер в замешательстве, потом откашлялся в кулак и неуверенно ответил:

— Жить вечно? Наскучит, небось…

— Жить наскучит? — Левон рассмеялся, да так громко, что своды звучным эхом размножили его смех.

— Ну и дурак же ты, Игнашка! Житие земное — всегда желанное. Хоть оно и не шибко сладостное, не может наскучить!

Левон живо подскочил со своего места и, простирая руки вверх, снова заливисто рассмеялся.

Игнат с трудом понимал, чего от него добивается друг, но переспрашивать не рискнул. Вместо этого, ступив ногой на чугунный люк квадратной формы с литыми узорами по краям и массивной ручкой в виде выгнувшей спину рыбины, спросил о другом:

— А это что за крышка? В подпол ход, что ли?

— Так это, Игнася, тот самый вход в подземелье, о котором я тебе давеча рассказывал. Но из храма только отец Антоний туда доступ имеет. Даже жирный Серафим с его позволения со своей книгой бухгалтерской лазит под землю через подвальную кочегарню.

— Ты, когда под речкой меня колотил, обещал поведать, что за тайна там хранится, к которой доступ имеешь.

— Тихо ты, межеумок! — Левон больно ущипнул его за бок. — Здесь даже стены слышат.

Игнат застонал от нежданной боли, а Левон хлопнул товарища по плечу и примирительно промолвил:

— Не дуйся, рохля, поведаю тебе тайну, но ровно столько, сколько твоя дурья башка вместит.

Они загасили огонь в канделябрах, сменили огарки на новые свечи и вышли на крыльцо. Над ними простиралось ночное звёздное небо. Игнат навесил на дубовую дверь большой тяжеленный замок и два раза звучно клацнул в скважине ключом. Повернувшись к двери спиной, друзья с низким поклоном перекрестились и одновременно сошли с крыльца.

— Ох и попадёт нам завтра за свечи. До конца жизни не расплатимся! — Игнат произнёс это, глядя на расположенные в нишах башен деревянные скульптуры четырёх святых — Игнатия, Станислава Костки, обоих Францисков — Боргиша и Ксаверия. Он словно пересчитывал их: все ли на месте?

— Не трясись, убогий, — весело отозвался Левон. — В варильне нынче рябой Мирон обитает, а он мне должок за хуторской сыр ещё с прошлого года не отдал. Так что свечей у нас за прощённый долг будет столько, сколько пожелаем.