Вечером этого же дня, вернувшись из музея, Василий Васильевич застал профессора Пантелеева на кухне их временного пристанища. Отхлёбывая горячий чай вприкуску с сахаром из громадной фарфоровой кружки, Эраст Ефимович увлечённо читал «Духовные упражнения».

Старик поприветствовал писателя радушным блеском глаз и снова углубился в чтение. Заметив, что Шаганов замер на месте и уходить не собирается, позволил себе кратковременный выплеск эмоций:

— Ну Игнатий Лойола! Ну молодец! Это же надо так преподнести — с виду самые простые истины! — направил восклицание в сторону Шаганова. Тот безмолвствовал. — Вы только послушайте, что написал этот великий авантюрист! «Человек сотворён для того, чтобы хвалить Господа Бога своего, почитать Его и служить Ему, и чрез это спасти свою душу. Всё же остальное, обретающееся на земле, создано ради человека, чтобы помочь ему достичь цели, ради которой он сотворён». Каково?! А?!

Василий Васильевич не усмотрел в услышанном ничего, что могло бы восхитить или хотя бы удивить. Он поразился другому и задал резонный в этой ситуации вопрос:

— Вы читаете на латыни?!

— И не только на латыни, — не моргнув глазом ответил профессор. — Я свободно читаю на английском, французском, немецком, фарерском и ток-писине. Но я люблю читать то, что написано ad narrandum, non ad probandum[28]. Вас это удивляет?

— Меня это возмущает! — взорвался Шаганов. — Возмущает ваш бессовестный обман, Эраст Ефимович! Учёному с мировым именем это не к лицу!

— Эх, знали бы вы, как Петя Капица обманывал меня в покере. Но это не тот случай. Мне очень жаль, что вы усмотрели ложь в моей скромности.

Шаганов опешил от такой дерзости, а профессор как ни в чём не бывало продолжил:

— То, что я скромно умолчал о моём лингвистическом даре, это всего лишь проявление врождённого инстинкта самосохранения. Или вы желаете, чтобы учёного планетарной значимости использовали в качестве банального толмача?! Стыдитесь, Шаганов!

Профессор из глухой обороны стремительно развивал контратаку.

— Как вы успели заметить, — хоть что-то же вы должны замечать! — с этой ролью блестяще справляется мой ученик и верный помощник Герасим Аскольдович Норд. Или у вас к нему тоже имеются претензии?

К Норду у Шаганова претензий не было.

— Стыдитесь! Стыдитесь, мой дорогой друг! — отважно усиливал натиск профессор. — На всякий случай упрежу ваши нелепые в данной ситуации домыслы относительно моей роли в составе нашей совсем не дружной команды. Мой парадный выход состоится под звуки серебряных фанфар, когда Герасим переведёт ту древнюю тетрадь. Подготовьтесь морально, чтобы не лопнуть от зависти.

Василий Васильевич снова начинал закипать, но внутренний голос приказал ему остыть и отбросить бесперспективные попытки сражаться с профессором. Тем более вредный старик совсем не раздражал, но уничижительные реплики, которые тот бросал в его адрес, наносили обиду. Шаганов чувствовал себя первоклассником на школьной переменке, над которым незаслуженно и изощрённо издевается остроумный старшеклассник. А Эраст Ефимович, узрев гримасу обиды на лице оппонента, снизил интенсивность атаки:

— Поверьте, мой дорогой друг, всё, что сейчас происходит вокруг нас и с нашим непосредственным участием, далеко от случайности. И, самое удивительное, — события складываются так, что, как ни крути, права выбора у нас нет.

— Почему же нет? — робко возразил Шаганов. — Я вот возьму прямо сейчас соберу свои манатки и укачу домой.

— Дело от этого ничего не потеряет. Но неужели вы покинете родного брата в то время, когда он остро нуждается в вашей помощи?

— Нет, я этого не сделаю ни при каких обстоятельствах, — мгновенно сдался Василий Васильевич. — Надеюсь быть ему хоть чем-то полезным. Но вас-то здесь ничего не держит.

— Ещё как держит, мой дорогой друг! — сценическим баритоном воскликнул Пантелеев. — Неужели вы думаете, что уважающий себя учёный, пусть даже обласканный многолетней славой, трусливо сбежит от источника, безвозмездно дарующего открытие всей его жизни. Именно открытие! Я уже не говорю о врождённом чувстве долга. И знаете, Шаганов, вчера в ресторане я мог не исполнять предписанную мне вашим мудрым братом роль столичного пьяницы и дебошира, ведь эта мысль постоянно вертелась у меня в голове. Но что-то удерживало от желания встать из-за столика и уйти.

— Наверное, те провинциальные красотули, — не преминул съязвить Шаганов.

— Глупая и неуместная в данный момент шутка, — отрезал Эраст Ефимович. — Нечто большее, чем банальная человеческая похоть, пригвоздило меня к стулу, и нечто гораздо большее заставило разбить то невероятно дорогое зеркало. Уже тогда ко мне пришло понимание, что в данном случае я лишён права выбора.

Только Шаганов приоткрыл рот, чтобы произнести следующее резонное возражение, как профессор привычно опередил:

— Вы хотите напомнить о самом случайном в нашей компании человеке — Герасиме Аскольдовиче? В данной ситуации он не волен что-либо предпринимать самостоятельно. Во-первых, сей лаборант привык беспрекословно подчиняться мне — так установлено в моей научной группе, а во-вторых, им движет что-то личное. Нет, это не юношеская амбициозность. Предполагаю, сводящая с ума любовь, в плену которой он находится уже довольно продолжительное время и ради которой ищет возможность для подвига. И вот этот подвиг сам пришёл ему в руки. Разве он отступится?! Никогда! Как видите, мой дорогой друг, Бобруйск каким-то чудесным образом неслучайным стечением обстоятельств лишил нас всех права выбора и подчинил своей воле. Остаётся только смириться перед этими обстоятельствами и безропотно делать своё дело, уповая на провидение.

— Вы так просто говорите о своём безволии, — задумчиво произнёс Василий Васильевич.

— Это нормальное состояние человека. Порой именно благодаря безволию мы крайне осторожно опускаемся на дно пропасти и наблюдаем, как кто-то из упорно покорявших вершину над вашей головой с гортанным криком срывается вниз и бесполезной, бездыханной массой шлёпается где-то поодаль.

Профессор, наконец, притронулся губами к кружке и сделал глубокий глоток давно остывшего чая.

— Одно меня беспокоит в этой истории. И с вами, мой дорогой друг, несмотря на ваши юношеские и достаточно обидные дерзости, я поделюсь своими сомнениями. Кстати, сегодня, когда вы неизвестно где пропадали…

— Да я… — попытался оправдаться Шаганов, но был сразу прерван.

— Впрочем, это не важно. Итак, пока вы невесть где пропадали, — Эраст Ефимович сделал паузу и снова пронзил взглядом «своего дорогого друга» (тот смиренно молчал и делал вид, что весь превратился в слух), — я провёл беседу с вашим братом, что было просто необходимо! И сказал ему, что не стоит переводить эти весьма странные письмена, ибо как только изложенное в древней тетради станет читаться на русском, круг посвящённых в её содержание значительно расширится. И риски его неконтролируемого распространения увеличатся в разы.

Я полагаю, что изучение латинского текста — прерогатива узкого круга специалистов, в данном случае только моя. Тем более этот труд не закончен, он всего лишь является перепиской оригинала, место нахождения которого нам неизвестно. Но профессиональный анализ текста может подарить возможность установить, где хранится подлинник, если он ещё существует.

Ваш брат, с виду человек разумный, почему-то не внял моим доводам. Может, я был недостаточно убедителен? Если это так, то тому виной проклятая мигрень…

— …вызванная тяжёлым похмельем, — успел вставить Василий Васильевич, но профессор сделал вид, что не услышал этой колкости.

— Алексей Васильевич пробовал заверить меня, что гриф секретности, который будет присвоен этому раритету как уникальному вещественному доказательству, пока ещё непонятно что доказывающему, максимально ограничит допуск к нему. Я же настаиваю на том, чтобы допуск к нему был предоставлен только мне, мне, мне. И никому, кроме меня. Это как раз тот случай, когда abducet praedam, qui accurrit prior[29]!

— Профессор, вы можете изъясняться более понятно? — устало произнёс Василий Васильевич. Усилия, самоотверженно затраченные в архиве музея, давали о себе знать. В голове ещё не улеглась полученная из первоисточника важная, как он считал, информация. Он с нетерпением ожидал возвращения со службы брата, чтобы снять со своих плеч непривычный для него груз ответственности, который тяготил и вызывал внутренний дискомфорт. А тут ещё эта незапланированная беседа с Пантелеевым. Зачем он её затеял? Бог с ней, с этой латынью!

А профессор в этом боевом состоянии чувствовал себя вполне комфортно. Он даже отставил в сторону ещё не опорожнённую кружку с чаем и хрустальную вазочку с кусочками рафинада.

— Ах да! Простите, что забываюсь и по привычке изъясняюсь на латыни, как в среде равных мне, в общении с индивидуумом, ограниченным творческими фантазиями, — в его тоне снова возникла так раздражающая Шаганова колючая снисходительность. — Я только что на латинском языке сказал: «Унесёт добычу тот, кто прибежит первым». Надеюсь, это вам разъяснять не понадобится? Но кое-что всё же поясню с учётом того, что я по наивности назначил вас в некотором роде летописцем.

Назначили без моего ведома и моего согласия, даже не посоветовавшись, — крохотная ледышка раздражения всё же выскользнула наружу.

— Вы только посмотрите на него! — Эраст Ефимович пришпорил своего «скакуна». — Волей случая ему посчастливилось оказаться в центре эпохальных событий, а он ещё позволяет себе публичную демонстрацию целомудрия. Знаю я эту писательскую девственность. Вам только заплати — и вы готовы кровавого завоевателя Чингисхана назвать освободителем Руси, благодетелем и просветителем дремучей Европы.

— При чём здесь Чингисхан? — недоумевал Василий Васильевич. Он уже немного изучил приёмы «шоковой терапии», филигранно применяемые профессором в спорах. Но каждый раз всё равно это было неожиданностью.

— А при том, что это вы, писатели, незаслуженно подарили ему, как и Наполеону Бонапарту, бессмертие, при этом возвеличив в глазах мирового читательского сообщества.

— Бред какой-то, — пробурчал про себя Шаганов и уже более высоким тембром выпалил: — Не забывайте, что мы также обессмертили и возвеличили и Александра Невского, и Дмитрия Донского, и Владимира Мономаха, и Михаила Кутузова!

— Вот они-то как раз в вашем содействии и не нуждаются! Но не будем об этом, а то затащите меня в непролазные дебри истории, замечу — самой неточной из наук.

Это был не белый флаг, а очередная снисходительность. Шаганов обречённо вздохнул и, наконец, позволил себе присесть напротив Пантелеева. С этого места ему открывался вид из окна на просторный двор с детской площадкой и кирпичной трансформаторной будкой по центру. По подоконнику, как часовой, важно выхаживал кругло-грудый хохлатый воробей.

— Мне очень жаль, что ваш брат не услышал крик моей души. Но я всё же надеюсь, что он одумается и голос разума вернёт его на правильный путь. А пока вердикт подполковника был банально прост. Его задача, как сказал мне глубокоуважаемый Алексей Васильевич, расследовать преступление и не допустить его рецидива, поэтому он сам будет решать, что делать с этой тетрадью. Ой, боюсь, наломает он дров…

Как только прозвучала последняя фраза, в запале произнесённая Пантелеевым, на кухне зависла гробовая тишина. Профессор и писатель, не сговариваясь, молча уставились в окно. На детской площадке молодая стройная мама выгуливала годовалого малыша. Упитанный мальчишка, одетый в голубой матросский костюмчик и белые гольфы, совершал обход песочницы и во время этого захватывающего путешествия то и дело неуклюже заваливался на бочок. Каждый раз его падение сопровождалось дружным смехом мамы и ребёнка.

Шаганов почувствовал, что его губы сами собой растягиваются в добрую улыбку. Такое же умиление он заметил на лице профессора.

— Похоже на то, что падение их совсем не расстраивает, — не отрываясь от картины за окном, произнёс Василий Васильевич.

— Причина совместной радости очевидна, мой дорогой друг, — ответил Эраст Ефимович. — После каждого падения малыш встаёт и продолжает свой неимоверно опасный путь. В этом кроется глубокая философия человеческой жизни: упал — поднимись, а уж коль поднялся — продолжай карабкаться к своей цели, даже если уже не остаётся сил.

Почувствовав нахлынувшее на профессора лирическое настроение, Шаганов рискнул задать волнующий его с самого утра вопрос:

— Скажите, профессор, та самая владелица «Духовных упражнений», правнучка декабриста, о которой упоминал в утреннем разговоре мой брат, — это и есть ваша Рита?

Пантелеев оторвался от наблюдения за весёлой парочкой за окном и перевёл взгляд на Шаганова. В его глазах читалась глубокая, выстраданная годами скорбь о потерянной любви. И Василий Васильевич сразу пожалел о своём неуёмном любопытстве, граничащем с бестактностью.

— Да, это она, моя Рита, — ответил Эраст Ефимович и тут же продолжил: — Вас, наверное, удивило, что на виду у Алексея Васильевича и Герасима Норда я довольно холодно отреагировал на неожиданную, но неслучайную весть о ней, поступившую через эту иезуитскую книгу?

Профессор традиционно не стал ждать ответа:

— На самом деле в этот момент я плакал, даже не плакал, а сотрясался в рыданиях. Вы скажете, что ничего подобного не заметили, и будете правы. Я действительно был внешне спокоен, ведь моя долгая жизнь научила меня рыдать не глазами, а душой. Правда, это не всегда получается…

Они снова какое-то время молчали. Песочница за окном опустела, воробей на подоконнике самоотверженно сражался с крупной бабочкой-капустницей, норовившей приземлиться на его хохлатую голову.

Василий Васильевич уже собирался покинуть поле недавнего диспута, но задержался взглядом на профессоре. Его слегка смутило то, что вопреки привычке Эраста Ефимовича говорить о наболевшем, двигаясь взад-вперёд и заложив руки за спину, на этот раз он даже не поднялся со своего места. Бросив внимательный взгляд на затемнённое пространство под столом, Шаганов увидел длинные худые жилистые ноги, лишённые какого-либо одеяния, кроме широких жёлтых трусов и чёрных гольфов до колена. Он с трудом сдержал смех и даже постарался подавить мимолётную улыбку, чтобы не обидеть старика. А тот всё же уловил смешинку в глазах товарища и без какого-либо стеснения прокомментировал своё бесштанное состояние:

— Пришлось застирать на брюках досадное пятно от селёдки под шубой — единственную рану, полученную во вчерашней ресторанной баталии.

Громкий заливистый смех друзей потряс крохотную кухню. Воробей, избавившийся, наконец, от надоедливой капустницы и бесцельно долбивший клювом жесть подоконника, удивлённо зыркнул на людей через стекло чёрными бусинками глаз и мгновенно вспорхнул в небеса.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Бобруйск, 12 ноября 1831 года

Не даёт душе моей покоя один вопрос, теребит он болью терзаний нутро моё. Долго думал я, стоит ли доверять бумажному листу то, о чём сказано было мне в порыве дружеского откровения под печатью строжайшей тайны. Но, как только ушёл в мир иной мой незабвенный приятель — Андрей Ланевский — и я сам чуть было не последовал за ним, мои томительные терзания стали рваться наружу. И с уверенностью в том, что не сотворю ничего постыдного, что предавало бы память о друге, в который раз берусь я за перо. И пишу это не для себя и не для Андрюши Ланевского — ему это в сей час вовсе ни к чему. Слова эти предназначены для моих потомков и пишутся в надежде, что принесут лишь благо и ничего боле.

Чернил в моей черниленке сегодня не так уж и много, и лавка закрыта уж третий день, потому не стану баловать своё самолюбие лирическими отступлениями и буду непривычно краток.

Поведал мне как-то Андрюша Ланевский в день его именин, аккурат в самый Сочельник, что ещё до моего заточения в крепость среди таких же несчастных каторжан участвовал он в капитальной чистке подземного тоннеля, что протянулся под Березиной. Смертельно уставший от этой тяжкой работы, заплутал он во мраке подземных галерей. Долго и безрезультатно искал выход на воздух, кликал своих товарищей, но лишь тратил время и последние силы. И вот когда вконец отчаялся, наткнулся он на неприметную дверь в глубокой нише с низким округлым сводом. Каким-то чудом отворил ту дверь. Когда же огонь факела озарил открывшуюся взору тайную комнату, обомлел он в изумлении, ибо возникло пред ним самое настоящее банковское хранилище с неисчислимым количеством монет, золотых слитков и ювелирных изделий ручной работы. И этого добра было там так много, что за несметные богатства сии можно было бы построить большой современный город. Так говорил мой друг, и я ему тогда безраздельно верил.

Путь наверх он всё же нашёл, но твёрдо решил больше в тот «банк» не возвращаться, ибо знал, что над любым кладом проливается кровь человеческая, да и зачем каторжнику злато? Но каждый день влекли его те сокровища, словно скучая в мрачном царстве Анубиса[30] без алчных людских взоров. И стал Андрей туда изредка захаживать и наслаждаться обладанием несметных богатств, и мечтать о безбедном будущем.

В один из таких визитов заприметил он небольшой лаз под стеной. Крышка люка над ним была приоткрыта, из щели пробивался свет свечи. Мой чрезмерно любознательный друг не преминул воспользоваться возможностью прикоснуться к новой тайне и, с трудом пробравшись в тот лаз, очутился в скромном сухом помещении с дубовым столом по центру. А на том столе лежала распахнутая посерёдке толстая книга с рукописным текстом на древней латыни. Он лишь сумел прочесть тиснённые золотом слова на её добротном кожаном переплёте: Vita aeterna, что означает «Вечная жизнь». Свечу задуло внезапным порывом воздуха. Как только комната погрузилась во мрак, кто-то неизвестный лишил Андрюшу сознания жестоким ударом по бедовой головушке.

Очнулся мой друг на берегу реки под молодой плакучей ивой, что росла у самой воды. А наутро получил письмо от инкогнито в конверте без адреса. В нём некто остерегал его от хождений в тайную комнату, а в случае непослушания пророчил лютую смерть.

Когда же навек простился я со своим верным товарищем, то сразу вспомнил о том пророчестве и усмотрел в кончине его злое коварство.

Пытался я по весне отыскать ту тайную комнату, да всё безуспешно. Эх, ежели б нашёл, то купил бы себе островок в Тихом океане и уехал бы туда навсегда, чтобы жить долго и счастливо. Но не нашёл. Может, и к лучшему.

P. S. Ведома мне эта история лишь по рассказу покинувшего сей безрадостный мир товарища моего. А был при жизни Андрюша Ланевский знатным шутником, может, и предо мной он слукавил. Верю, что не со зла.