Пока Родионов Павел, выйдя из реальности, блуждал в загадочных виртуальных пространствах, в настоящей жизни происходило вот что. Было позднее утро. Полковник Сухорук, уставший после часовой пробежки в парке, пешком возвращался домой. Завернул за угол, взглянул на дом и приостановился. Затем побежал тяжелой рысью.

Во дворе стояли две пожарные машины, вокруг суетились люди, разматывая серые шланги, а из разбитого оконца общей кладовой на первом этаже, где спокон веку жильцы хранили старые газеты, сношенную обувь, тряпки, поломанные стулья и всякий прочий житейский хлам, — валил серый дым, и время от времени оттуда вымахивали бледные языки огня.

— Полковник! — радостно приветствовал его Юрка Батраков. — Вовремя ты поспел! А у нас, вишь, пожар, — пояснял торопливо и весело. — Это чернокнижник, его работа! Бегал все, предупреждал всех. У нас, кричит, пожар, спасайтесь!.. Я, главное, с похмелья, не пойму, в чем дело, а он крикнул и убежал наверх, к дантистам. Я окно выбил сдуру и сиганул прямо в майке. Хорошо, штанов по пьянке не снял, в штанах спал.

— Ты-то что веселишься? — рассеянно оглядываясь, укоризненно сказал полковник.

— Так пожар же, говорю, Кузьма Захарович! Вся Россия полыхает! Бор сожгли, а соловушек по гнезду плачет.

— Это ты хорошо сказал, — одобрил полковник. — Бор сожгли, а соловушек по гнезду плачет. Это хорошо.

Ударили струи брандспойтов, милиция стала отгонять любопытных. Толпа подалась ближе к улице. Галдели бестолково, бегали беспорядочно, собирались в кучки и рассыпались.

Кричал и Степаныч в толпе, возбужденно жестикулируя, цепляя пробегающих за рукава:

— У нас на целине фейерверк, чтоб мне провалиться! Сорок лет великого Октября! А тут Чумаков и высунься на собрании: выдать мне, говорит, сорок ведер солярки! Ох, отчаянный был мужик! Ближе, чем на триста метров, подойти не могли. Фейерверк! Вот то был пожар так пожар! Сорок лет великого Октября. Всем пожарам пожар. А это что? Тьфу…

Действительно, ничего серьезного не произошло, и возгорание было ликвидировано в пять минут. Сгорели только старые газеты, обуглились обои в темной кладовой да чуть подкоптилась обшивка над окном снаружи дома.

Пожарные оторвали несколько досок вагонки, вывернули зачем-то три листа жести на крыше, залили кладовую водой и утащили в суете статуэтку «Охотник с собакой» и бронзовый подсвечник из комнаты профессорши Подомаревой.

Вернувшись в дом и погалдев на кухне, жильцы успокоились и постепенно разбрелись по комнатам. И совершенно напрасно они успокоились. Очень скоро выяснилось, что последние события оказались намного страшнее, чем можно было предположить, и виною всему оказался — запах. Запах пожара и разора пополз по всем ближним кварталам, притягивая случайных прохожих, заставляя их делать крюка и заворачивать к обожженному дому.

Первые неприятности начались на другой же день, когда большинство жильцов неосмотрительно покинуло дом, отправившись в ЖЭК с коллективным заявлением о невозможности проживания в обгорелом строении, о скорейшем предоставлении всем отдельных квартир и тому подобном. Их успокоили, пообещали принять меры, но не ранее, чем через полгода, пока не достроится новый дом на окраине Москвы.

Но запах пожара, страшный, пробудивший атавистические инстинкты, расходился кругами и, кажется, достиг уже Садового кольца.

К их возвращению половина стены была уже зверски ободрана неизвестными злоумышленниками. А когда взбудораженные жильцы сунулись в кладовую, то долго молчали, глядя в земляную яму, — пол бесследно пропал.

Долго сидели на кухне, натащив туда стульев из комнат, судили и рядили о происшедшем. Пили общий чай. Решено было дежурить по очереди, просить, чтобы установлен был возле дома милицейский пост, потребовать от ЖЭКа срочного ремонта. Один только Макс Ундер молча сидел в дальнем углу, не принимая никакого участия в обсуждении общей беды, и, только когда все поднялись, чтобы разойтись по комнатам, тихо и страшно произнес:

— Не устоит дом.

— Что? Как? Что сказал? — послышались голоса.

— Что сказал, то сказал. Ненавижу вас! — И Макс Ундер, ссутулившись, глядя в пол, вышел из притихшей кухни.

— Его работа! — пояснил Юра, когда шаги стихли. — Да еще чернокнижник, тот тоже мог. У него вещей нет, книги одни, что ему пожар. Рукописи не горят.

— Но предупреждать же надо! — возмутилась Стрепетова. — Мы бы тоже вещи к родственникам увезли. Сгореть же могли вещи.

— А дантистам-то каково! — мстительно сказал Юра. — Вот где добра-то народного, один рояль чего стоит!

— Съехали твои дантисты! — перебила баба Вера. — Днем еще съехали, вон ее спроси, — кивнула она в сторону Подомаревой. — Те супостаты стены рушили, а эти свой живот спасали.

— Предатели! Их бы в военное время да у этой же стены! — бухнул Кузьма Захарьевич.

— Им что, дантистам этим, им квартиры на Чистых прудах обещаны, в самом центре, а нас всех в Матюги упрут, — напомнила баба Вера.

Что-то вдруг ударило в стену, послышался треск отдираемой вагонки, глухие воровские голоса.

— К бою! — приказал полковник и схватил с плиты сковородку. Все быстро разобрали оружие и цепочкой вслед за Кузьмой Захарьевичем Сухоруком двинулись наружу. В руках у Степаныча почему-то оказался веник, который в уличных сумерках гляделся громадной неясной алебардой. Юра нес чугунные гантели магнитогорского литья.

На улице полковник знаками приказал войску разделиться. Основная сила двинулась вдоль стены, человек пять пошли в обход, возглавляемые Стрепетовой.

— В случае чего орите что есть мочи, — напутствовал полковник.

— И ты, старуха, иди с ними, — велел Степаныч Подомаревой. — В бою всякий клок дорог. А я тут с крыльца корректировать буду.

Что-то тяжко обрушилось в стане врагов, там глухо заматерились. Полковник кинулся вперед, за ним, натыкаясь и хоронясь в темноте друг за друга, двинулось все ополчение.

В сыром тумане светились далекие фонари, желтели окна соседнего кирпичного дома, дребезжал мирный трамвай, заворачивая за угол. Вся великая страна дремала у телевизоров.

Громадная, увеличенная туманом фигура полковника нырнула за угол, и тотчас же раздался его трубный голос:

— Стоять! Ни с места! Руки за голову!

— У-гу-гу-гу-гу! — по-индейски хлопая себя ладошкой по губам, взвыл Юра. И заполошно где-то далеко за домом отозвались, завизжали женщины.

— Атас! — крикнул чужой воровской голос. — Менты сзади!

Глухой шум борьбы послышался оттуда, где кричал полковник. Степаныч бросился в темень наугад и сразу же налетел на какой-то жирный проворный куль, упал на него сверху и, откинув в сторону веник, вцепился пальцами кулю в горло. Куль взвизгнул и коротко цапнул Степаныча зубами. Он неожиданности Степаныч расслабил хватку, и куль, не переставая визжать, метнулся прочь, и тут же кто-то ударил Степаныча по спине тяжелой гантелей, в глазах у него потемнело.

Степаныч успел подивиться неожиданному эффекту — все вдруг стало видно ему как днем, и посреди сражения высился полковник, вздымая к небу дымящуюся сковородку. Он увидел старуху Подомареву, бессильно запутавшуюся в кусте сирени, и пляшущих вокруг куста женщин. Увидел позади себя пригнувшегося в позе гориллы Юру, и последнее, что он увидел — четыре сутулых фигуры, драпающих с поля боя. В ту же секунду потерял сознание, но успела еще промелькнуть в его меркнущем мозгу удовлетворенная мысль: «Наше племя сильное! Много-много…»

Очнулся на табуретке в кухне.

— Жив старик! — сообщил Кузьма Захарьевич. — Сто лет проживет. Молодец!

Все жильцы тесно толпились у стола, галдели радостно и возбужденно. Юра со стаканом красного вина подскочил к Степанычу:

— За победу!

Выпили все, даже старуха Подомарева из своей фарфоровой чашки. Полковник пил стоя, с локтя. Голова его была перевязана полотенцем, лицо багрово пылало.

— Друзья мои! — прогремел он, утерев губы. — Соратники… — голос его пресекся, он сглотнул и продолжал душевно: — Что же мы раньше-то? Собачились, клеветали друг на друга, враждовали, можно сказать. Но перед лицом опасности, в смертельный миг… Спасибо всем! Как старый солдат…

Голос его еще раз пресекся, он махнул рукой и отвернулся. Все деликатно отвели глаза.

— Прости меня, что я тебя старухой обзывал! — решительно подошел Степаныч к Подомаревой и низко поклонился.

— Виват! — крикнул Юра. — Пей до дна!

И пошло веселье своим чередом.

— Он на меня с ломом, чтоб его! — кричал Юра. — А я гантелей ему по спине. Крякнул только, подлюка, и пополз куда-то. Надо утром проверить, нет ли трупа.

Постепенно веселье пошло на убыль, спели еще несколько песен. Хорошо прозвучал «Варяг», но особенно задушевно получилось «Враги сожгли родную хату…»

Утром следующего дня пили общий чай, ели общую снедь. Решено было идти с петицией к самым высшим властям, искать защиты и правды. Отправляясь в город, жали руки Степанычу и Максу Ундеру, которые оставались дежурить и следить за событиями.

Дом, таким образом, остался почти пуст.

И события не заставили себя ждать. Часов в десять Степаныч приметил неподалеку от дома троих незнакомцев, которые оглядывали дом и о чем-то оживленно совещались. Старик взял лопату и вышел во двор. Незнакомцы, косо глянув на него, замолчали и убрались за угол соседнего кирпичного дома.

Степаныч обошел поле боя — на месте ночной вылазки валялись оторванные грабителями доски, торчал в земле гвоздодер. Старик подобрал трофей, прихватил и веник, потерянный им накануне. Побродив вокруг, вернулся в настороженный полумрак дома.

— Ты подежурь тут, — сказал он Максу Ундеру, — а я, пожалуй, в милицию схожу на всякий случай.

Ундер молча кивнул головой и отвернулся.

Неприятное предчувствие тронуло сердце Степаныча, но Макс Ундер угрюмо успокоил:

— Ступай, ступай. Это не зазрительно. Я — могила.

И Степаныч отправился в отделение. Долго и сбивчиво растолковывал позевывающему сержанту суть дела, наконец сержант отмахнулся:

— На фига ты мне тут навязался? Без тебя забот по уши. Бандитизм вон, зарплата — копейки. А по вашему дому помочь не можем, тут безнадежно. Знаю я эти старые дома, все погорели, и везде картина одна и та же — растащили мгновенно по бревнышку. Пожар, как тут удержишь мародера? Мой совет — срочно увозите вещи к родственникам, знакомым. Дом обречен.

Когда полковник Сухорук возвратился, дом был уже полностью, со всех сторон ободран, — беззащитно светились янтарные обнаженные бревна с торчащей паклей из пазов. Тяжело груженный КамАЗ отваливал от крыльца.

Полковник хотел было кинуться наперерез, но увидел вдалеке у кирпичного дома посередине тротуара свое красное любимое кресло, а на нем старика в соломенной серой шляпе и круглых очочках, похожего на профессора из старого советского кино. Профессор отдыхал, сидя прямо, положив руки на набалдашник трости. Кузьма Захарьевич закричал и, оставив грузовик, бросился выручать мебель. Профессор немедленно подхватился, накинул на плечо веревку и потащил тяжелое кресло, упираясь и скользя тростью по асфальту. Трудно сказать, на что надеялся, уползая от стремительной погони. В несколько прыжков полковник настиг похитителя:

— Стой, ворюга! Отдай вещь!

Старик, казалось, был совершенно глух, упрямо тащил добычу, не обращая никакого внимания на крики. Тогда Кузьма Захарьевич забежал вперед и, сжав кулак, сунул его к носу старика. Тот, не глядя на него, двинулся в обход, как обходят столб или мешающее дерево.

— Вот же жлоб! — удивился полковник. — Вот же порода!

Чудной профессор продолжал тащить кресло. Он был багров, на его жилистой шее вздулись вены, как у бурлака. Кузьма Захарьевич на ходу принялся отвязывать узел на веревке, веревка ослабла и соскользнула с кресла. Старик, не ускоряя шага, двигался в прежнем направлении, потом завернул за угол и пропал, утаскивая пустой конец веревки. Кузьма Захарьевич поволок свое кресло обратно.

В дому кипела работа, бродили чужие люди, роясь в развалинах. В клубах пыли сновали мужики в строительных робах, выносили сухие бревна, доски, рамы. На том месте, где еще утром была комната Макса Ундера, зияло совершенно пустое пространство. Полковник, оставив кресло на крыльце, бросился в клубы пыли.

— Прекратить! — кричал он, задыхаясь. — Здесь частная квартира.

— Вира! — в рифму скомандовал хриплый бригадирский голос.

— Стой! Нейди! Майна! — протестовал Кузьма Захарьевич, цепляясь за брезентовый рукав командующего.

— Руки! — огрызнулся хмурый бригадир. — Комната продана, есть расписка. Остальную часть не рушим. Прием окончен.

— Продал, поганец! — ахнул полковник. — Вино мое пил, хлеб ел.

Кузьма Захарьевич медленно вышел на крыльцо. Голова шла кругом.

Кресла на крыльце не было.

И снова, как будто во сне, как при явлении ложной памяти, увидел свое кресло на том же самом месте — посередине тротуара. И опять на нем, выпрямив спину, отдыхал профессор в шляпе, положив руки на набалдашник трости. Кузьма Захарьевич закричал, старик так же проворно подхватился, накинул на плечо веревку и, загребая рукой, потащил полюбившееся кресло.

— Стой, ворюга! Отдай вещь! — пугаясь сюрреализму происходящего, заученно, как бы с чужого голоса повторил полковник свою реплику. И снова все повторилось как в дубле два — так же точно, не обращая на него никакого внимания, старик утащил за угол свою веревку.

— Разрушить сюжет! — пробормотал Кузьма Захарьевич. — Не то крыша поедет.

И тотчас же, словно повинуясь его приказу, со страшным грохотом поехала со стропил и обрушилась часть крыши, а в проеме между голыми жердями показались запыленные рожи, и кто-то прокричал оттуда:

— Готово, старшой! Шабаш!

Кузьма Захарьевич обессиленно отвалился на спинку кресла. Равнодушно глядел он, как два школьника тащили сквозь куст сирени торшер Стрепетовой. Подошла девочка со скакалкой, кося глазом на полковника, попрыгала перед ним, хмыкнула и убежала. Кузьма Захарьевич поднялся и, согнувшись под тяжестью кресла, пошел к дому.

Строители уехали. Полковник вытолкал за дверь молчаливых мародеров, отлавливая их поодиночке и выводя под руку на крыльцо. Те не сопротивлялись, уходили покорно с оттопыренными карманами, подозрительными угловатыми животами. Возле кирпичного дома стоял старик с тростью, ветерок пошевеливал его широкие парусиновые штаны. Старик, опираясь на свою трость, неотрывно глядел на ободранный дом — так, вероятно, с палубы вглядывается в родимые тополя уплывающий навек эмигрант.

До самого вечера бродил Кузьма Захарьевич по опозоренному дому, трогая взломанные двери, поднимая раскиданные после обыска вещи, жалкие остатки былого изобилия. Жутко зиял проем на месте комнаты Макса Ундера. Что-то дробно застукало наверху, пробежали торопливые копытца, и снова все стихло.

Снаружи горестно запричитали два или три женских голоса. А через минуту заголосила, завскрикивала, запричитала квартира, как восточная барахолка:

— Торшер! Торшер! Бронзовый, старинный!

— Ковер! Персидский!

— Шуба! Лисья! Новая, ненадеванная!

— Ун-ты! Ун-ты!..

И слышались еще крики жены Скорняковой:

— А чтоб вас Перуном побило! А чтоб вас разорвало на четыре части! Чтоб вам руки скрутило! Чтоб у вас языки отсохли!

И особенно горестное, заунывное из комнаты Касыма и Айши:

— Ай-и-и-вай-и-и-джаляб-ай-и-и!..

Разграблено было почти все, из ценных вещей остался только старенький черно-белый телевизор «Рекорд», аквариум с лягушкой, гири Кузьмы Захарьевича, да еще несокрушимо высился в углу коридора знаменитый старинный буфет — видно, не было силы, способной его утащить за пределы дома. Оторвали только бронзовые ручки, выбили стекла, но сдвинуть с места не сумели.

Жизнь в доме потекла своим чередом. Дома не в гостях: посидев, не уйдешь. Первые несколько дней жильцы еще пытались добиться правды и расследования, а потом, находившись по учреждениям, постепенно растеряли первоначальную решимость. Теперь, когда у них ничего уже не оставалось, кроме этого подгоревшего дома и дырявой крыши над головой, когда все так называемое «добро» их было растащено лихими людьми, они вдруг не то чтобы переменились — нет, просто как-то успокоились, умиротворились. Долгие вечера просиживали они на кухне вокруг единственного старого чайника, уцелевшего благодаря своей ветхости и закопченности, вели тихие мирные разговоры, не торопясь, как прежде, разбежаться по своим углам. В паузах разговора прислушивались к шуму дождя за стеной, вздыхали каждый о своем. Тусклая голая лампочка мигала над головой, журчала струйка воды в раковине.

А там, за темными окнами, непонятной и тревожной жизнью жил дичающий и вырождающийся мир, клацал железными зубами, выхватывая и глотая куски собственной плоти, рычал от боли и голода, не догадываясь, что эту боль, эти рваные раны наносит он сам себе.

Была, была надежда у жильцов на лучшую жизнь, поскольку обещаны им были все-таки отдельные квартиры в новом доме-красавце на окраине Москвы в Матюгах. И все их долгие вечерние чаепития походили на вокзальное ожидание, каждый ждал своего поезда, и чувство скорого расставания поневоле делало их благожелательными друг к другу. Все уже успели съездить и полюбоваться на последние отделочные работы в новом их доме, были уже и ордера выписаны на каждого.