Распалось время и пространство, и Родионов потерял свое место на земле. Он не мог бы сказать точно, где теперь находится и который теперь час. Два первые вопроса, которые приходят в голову…

Только видел, как бы со стороны, как его, Родионова, допрашивает в отдельном кабинетике улыбчивый следователь в белом халате, притворяясь добрым и обаятельным. И вообще, все здесь было лживым, ненастоящим, притворяющимся. Кроме разве что никелированного пыточного инструментария, поблескивающего в стеклянном шкафу за спиною у следователя.

— Фамилия.

— Родионов Павел Петрович. Литератор. Дубль два.

«Эх, зачем было про дубль два! — досадовал Павел, понимая, что проговорился, что нельзя, никак нельзя этого делать. — Но военной тайны не предам!» — твердо решил он и стиснул зубы, не в силах оторвать взгляда от инструмента для пыток, нарочно выставленного напоказ. Но не совсем напоказ, а только малой частью. Все остальное скрыто было там же, за белой занавесочкой. «О, они тонкие психологи!» — вынужден был признать он.

— Возраст.

— Двадцать семь.

Следователь задумался, глядя на Пашку чуть выпученными бараньими глазами, а затем сказал с укоризной:

— У вас фамилия крепкая — Родионов. Сильный род. А вот имечко подкачало. Такое слабое, вялое, вырожденческое имя — Павел. Паша.

— Не ваша забота, — огрызнулся Павел.

— Не наша забота, не наша забота, — задумчиво повторил следователь и, усыпив таким образом бдительность Родионова, стукнул изо всех сил кулаком по столу, вскочил с места и заорал, багровея от собственного крика: — А зачем старуху-то? А? Старуха-то здесь при чем?!

— Старуха-то здесь при чем? — отчаянно заорал и Павел прямо ему в глаза. — А при том, что никакая это вам не старуха! Это идея! А всякая идея питается кровью, да будет вам известно!..

— Да будет нам известно? Да! Будет нам известно, — твердо сказал следователь, опускаясь на место.

— Но это не я ее. Я не убивал. Она сама.

— Так-так. Сама, стало быть. Как унтер-офицерская вдова. Сама умерла, сама себя высекла. А это что?! — следователь выхватил из нагрудного кармана смятый листок, весь в бурых пятнах кошачьего помета, и показал издалека Павлу, опасаясь, как бы тот не выхватил из его пальцев вещдок и не съел. Бывали ведь и такие случаи в судебной практике.

— Ну и что? — усмехнулся Родионов. — Ну написано там «убить старуху». Это же литература, идея. Не я первый.

— Ага! — обрадовался следователь. — Вот мы и проговорились, дружище! Стало быть, литература, идея. А кто только что чистосердечно признался в том, что всякая идея… Впрочем, все, довольно. Других доказательств не требуется. Подлежите гибели. Я как глянул на вас, сразу, с первого взгляда определил — этот точно подлежит. Вы погибнете.

— И вы погибнете! — нашелся Родионов. — Весь мир подлежит гибели, и вы в том числе. Так что напрасно вы злорадствуете.

— Вот как? — поразился следователь и надолго задумался. — А знаете, в этом что-то есть, — наконец признал он. — Что-то определенно есть. Некая идея. Тьфу ты! — спохватился и ударил себя ладонью по лбу. — Что это я с вами тут разнежничался, у меня же для вас конкретное дело! Итак, вы обвиняетесь в убитии Рой Клары Карловны, с целью овладения реквизированными ею сокровищами. Вот официальное заключение. На основании неопровержимых улик.

— Ну и что же у вас там за улики? — иронично спросил Родионов. — И потом, что это за слово такое — «убитие»?

— Ага, начинаем снова вилять, к словам придираться! О, вы личность преступная, мы давно за вами следим. Во-первых, пьете…

— Пью, — признался Павел и вздохнул. — Пил, вернее. Больше не буду.

— Ну, положим, там вам и не дадут пить. Но к делу. Улики, к вашему сведению, следующие. Итак, я буду зачитывать, а вы говорите да или нет.

— Ну?

— Сломанная авторучка, некогда похищенная вами.

— Да, — опустил голову Павел.

— Прислонение к дверям.

— Что еще за «прислонение к дверям»? — не понял Родионов.

— В метро написано: «Не прислоняться».

— Да, — сказал Павел. — Прислонялся.

— Приветствую, — одобрил следователь. — Далее. Листок календаря за тринадцатого мая сего года, обнаруженный у вас в кармане.

— Да.

— Заявление Аблеева.

— Не знаю никакого заявления, — удивился Родионов. — Неужели и он против меня?

— Я просил вас только «да» или «нет», — строго сказал следователь. — Далее. Небрежительное отношение к работе.

— Да.

— У вас обнаружены краденые вами вещи, как то: разбитый термос, варежки, плащ, свитер, зубная щетка и прочее, прочее, прочее…

— Да, но они не краденые.

«Если собственность, принадлежащая юридическому лицу, обнаруживается у иного лица, это есть кража», — процитировал следователь. — Далее. Использование чужого стирального порошка в личных целях.

— Да.

— Отлично! Далее. Вот тут неясно. Пепел, серый пепел, найденный нами на вашей газовой плите. Это пока пропустим.

— Я могу объяснить, — тихо сказал Павел. — Это я сжег…

— Простительно, пропустим, — повторил следователь. — Это вопрос отдельный. Дело лепится! Х-хах-ха-а! Отлично! Вы имеете право на адвоката.

— Нет! — крикнул Павел, вскакивая с табуретки и дико озираясь. — Нет! Не нужно адвоката.

— Сидеть, негодяй! — отрезал следователь. — Сидеть. Вы здесь подсудимый, запомните это!

— Но за такие вещи, которые вы тут перечисляете, может судить только Страшный суд! — отчаянно выкрикнул Павел. — Это не преступления! Это грехи. У вас, может быть, грехов еще поболее.

— А почем вы знаете, какой у нас тут суд? — медленно и раздельно произнес следователь. — Вы уверены в своих ощущениях? То-то же.

Павел затосковал. Повисло тяжелое молчание. Минуты через три следователь его нарушил.

— Ну все. Официальная часть закончена. Хотите, я угадаю, о чем вы сейчас думаете? — проницательно глядя на Павла своими бараньими глазами, вкрадчиво и ласково проговорил он.

— Ну?

— Сейчас, в эту минуту, когда вы накануне гибели, более всего вам хочется… Прошу вас, сосредоточьтесь! Вы думаете: «А хорошо бы сейчас где-нибудь за городом хряпнуть рюмочку водочки в компании хорошеньких девиц». К примеру, Ириши и Ольгуши. А? Верно, дружище? Угадал?

— Мне хочется покоя, — тихо ответил Павел и закрыл глаза. — И не касайтесь дорогих для меня имен своими равнодушными устами.

— Покоя? — откуда-то издалека донесся голос следователя, и вслед за этим тот же голос исполнился тепла, заботы и участия и по-хозяйски властно распорядился: — Воспаление головного мозга. Полный покой. Режим строгий, постельный.

— Куды ево? — спросил кто-то посторонний и равнодушный.

— В шестую палату, — не задумываясь, приказал голос.