Тихо зазвонил в салоне мобильный телефон. Филимонов, не снижая скорости, нащупал его и поднес к уху. Видимо, ему говорили о чем-то очень и очень серьезном, потому что Ольга, сидевшая рядом на пассажирском сиденье, взглянув на его переменившееся лицо, встревожилась.

— Ильюша, в чем дело? Что стряслось?

— Мой стрелок Джубайза замочил, — сказал Филин, сворачивая на проселочную дорогу. — Пал смертью мученика. Так и не выдал, сволочь, где вторая половина. Опера стрелка взяли, раскололи. Расставили пикеты. Две группы за нами. Прорвемся!

«Корвет», не приспособленный для осенних российских дорог, тотчас стал вязнуть в грязи. Филин дал заднюю, с трудом вырулил на обочину, выбрался на твердое покрытие. Вдалеке показался из-за холма милицейский УАЗ с проблесковыми огнями.

— Камни держи под рукой, — крикнул Филин. — Если что, выбросишь в окно.

Ольга вытащила из сумочки зеленый замшевый мешочек, положила на колени.

Расстояние между машинами постепенно и неуклонно уменьшалось. Вот обе они взлетели на подъем, уходя все дальше и дальше к горизонту. Милицейский УАЗ нырнул вниз и пропал из виду. Секунду виднелся на гребне шоссе красный «корвет», затем ушел в крутой поворот и канул в сером пространстве.

Мелкий дождик моросил с неприветливо нахмурившегося неба.

Первым свидетелем происшествия, вернее, самых свежих его последствий, оказался водитель из соседнего колхоза «Путь Ильича» Михаил Плешаков, появившийся здесь со своим ЗИЛом буквально через три минуты после столкновения.

Он выехал из мирного придорожного лесочка, все еще продолжая мысленно доругиваться со своей супругой, с которой расстался накануне, бухнув дверью и крикнув на прощание: «А чтоб ты сдохла!..» — на что услышал в ответ справедливое: «А чтоб и ты сдох!..» Страшные эти слова произнесены были, в общем-то, совсем без злобы, по крайней мере, со стороны Плешакова, а от одного только похмельного раздражения, а еще лучше сказать — просто по житейской привычке. Сказалось, да и позабылось тут же. А смерть-то, выходит, совсем неподалеку была, всего лишь в двух километрах от поссорившихся супругов, и, как знать, не отвлекись она в тот момент на Илью Артамоновича Филимонова, может быть, точно послушалась бы их слов и навестила бы либо супругу Михаила Плешакова, либо даже и его самого.

Плешаков открыл боковое стекло, и встречный сырой ветер, врывающийся в кабину, очень скоро развеял последние остатки его дурного расположения. Плешаков попробовал даже что-то насвистывать, хотя музыкального слуха был лишен напрочь. Однако, приметив издалека тяжелую фуру, боком застывшую на шоссе, и перед нею ярко-красную изуродованную иномарку, и завалившийся в сторонке уазик, замолчал, крепко сжал пересохшие губы и прибавил газку.

Надо ли говорить о том, что вид чужой неудачи приятно будоражит и веселит нервы посторонних случайных свидетелей.

Притормозив метрах в десяти от места происшествия, Плешаков, не заглушая мотора, спрыгнул на землю, оставив на всякий случай кабину открытой, и направился к растерянному водителю фуры, который сновал подле искореженного «корвета», касался ногтем то капота, то заклинившей двери и тотчас отдергивал руку, точно его било током. Оглядывался на расплющенный уазик, но не решался к нему подойти. Востроносый, с взъерошенной маленькой головкой, был похож на встревоженно скачущего воробья.

При приближении спокойного Плешакова обрадовался появлению живого человека, побежал навстречу и затараторил дрожащим голосом, без всяких предисловий:

— Они, главное, сволочи такие, в лоб мне! — при этих словах водитель ударил себя кулаком по лбу.

— В лоб, говоришь? — с сомнением произнес Плешаков, оглядываясь на пустынное в этот час шоссе.

— Я вправо, он вправо, — говоря это, водитель наклонил туловище вправо. — Я левей, он туда же, и-и… — Тут водитель забежал вперед, клюнул носом в грудь Плешакова и закрыл глаза.

Все эти наглядные объяснения, казалось, не произвели на Плешакова никакого впечатления, он молча отстранил собеседника и, пригнувшись, заглянул в салон иномарки. Холодок пробежал по его спине, когда увидел он лицо пострадавшего.

Но вовсе не кровавые порезы на лбу и на щеках так поразили Михаила Плешакова (положим, к крови-то он в последнее время пригляделся и привык) — страшнее всего в лице этом было выражение полного презрения к собственной смерти, которое в иных случаях означает точно такое же презрение и к жизни других людей. Плешаков, как человек бывалый, не чуравшийся тюрьмы, отлично в этом разбирался.

Из салона, навалившись щекой на баранку, глядела на него мертвая разбитая морда с двумя брезгливо застывшими складками у рта. Темные очки сбились набок, а поверх них мерцали круглые и незрячие совиные глаза. Мысок коротко стриженных серых волос вылезал на середину лба (именно так бывает у сов), а аккуратный крючковатый нос с острым кончиком придавал лицу покойника выражение хищное.

— В лоб, говорю, мне, — потормошил Плешакова водитель, и тот судорожно втянул ноздрями воздух, с трудом освободившись из-под гипноза мертвых глаз, наклонился еще ниже и перевел взгляд влево.

Рядом, на сидении для пассажира, с запрокинутой головою полулежала молодая женщина дивной красоты, губы ее были слегка приоткрыты, и странная горькая усмешка еще жила в уголках этих губ.

Плешаков протянул руку, крепко двумя пальцами схватил ее за шею, проверяя пульс.

— Н-да… — Плешаков передернул плечами и снял фуражку. — Крутой, видать, бандюга.

— Мести боюсь, вот что, — упавшим голосом произнес водитель фуры. — Смерть не страшна, а вот мести боюсь, — повторил он обреченно.

— Да, дело тухлое, — безжалостно согласился Плешаков. — Что везешь-то?

— «Наполеон». Коньяк. Будь он проклят! Не хотелось мне в этот рейс! Еще жена говорит…

— Знаем, что жена говорит, — перебил Плешаков и сплюнул сквозь зубы. — Напарник-то где твой?

— Спит, сволочь такая! Не добудишься. С утра нажрался.

Плешаков сосредоточенно нахмурился, стал шевелить губами, как будто перемножая что-то в уме, еще раз оглянулся по сторонам, затем надел на голову фуражку и хлопнул в ладоши.

— Ладно, волоки пару бутылок, есть одна мысль.

Водитель, с напряженным вниманием наблюдавший за его действиями, обрадовался непонятно отчего, глаза его блеснули робкой надеждой, и он послушно побежал за коньяком.

Михаил Плешаков сунул голову в салон сквозь разбитое лобовое стекло, движимый возникшей внезапно корыстной мыслью, нельзя ли чем-нибудь поживиться, поскольку мертвым все равно лишние вещи ни к чему. Заметил на коврике в ногах красотки зеленый замшевый мешочек, подхватил, сунул в карман пиджака. Попытался выдрать мурлыкающую магнитолу, но не успел — вернувшийся водитель фуры постучал бутылкой по его спине. Плешаков с досадой обернулся.

— Уже? Пойдем-ка на ментов глянем.

— Иди ты, я здесь постою пока.

Плешаков отправился к поверженному уазику, обошел его вокруг.

— Ах же ты елки-моталки! — крикнул он.

— Что там?! — не выдержал водитель фуры.

— Сам погляди! — идя ему навстречу, сказал Михаил Плешаков. — Давай свой коньяк. Надо стресс снять.

— Слушай, а какого рожна я должен тебе… — отступая, выдавил водитель фуры, но Плешаков, не дав тому закончить вопроса, сказал тоном решительным и деловым:

— Стой здесь. Ничего не трогай. Я мигом.

Выхватил коньяк, подлетел к своему ЗИЛу, забрался в кабину и дал задний ход. Через минуту, лихо развернувшись, ехал уже по своей проселочной дороге, удовлетворенно поглядывая на лежащие рядом с ним на сидении тяжелые пузатые бутылки и напевая бодрую мелодию без слов. На одно мгновение возникло перед ним печальное лицо дивной красоты, он запнулся, но тотчас, прибавляя газу, запел в полный голос, размышляя уже о том, что не мешало бы одну бутылочку припрятать на вечер или же, еще разумнее, выменять ее на две водки.

«А может, и на три, если удастся. На три, оно, конечно, было бы лучше», — думал Плешаков. В любом случае — удачный день. Во-первых, не пришлось ехать далеко, во-вторых, тяжеленький мешочек приятно оттягивал карман пиджака. Плешаков догадывался, что там, но пока боялся окончательно в это поверить.

Минут через двадцать к месту происшествия на шоссе прибыла машина ГАИ, и после необходимых в таких случаях формальностей и протоколов водителя фуры отпустили, не найдя за ним никакой вины. Напарника его, к сожалению, так и не добудились. Погибшие тела были извлечены и отправлены куда следует, а то, что осталось от «корвета» и УАЗа, увезла в неизвестном направлении грузовая платформа.

Вечером того же дня по всем московским программам уже передавалась новость. Дикторы сообщали о «загадочных обстоятельствах», при которых погиб один из влиятельнейших авторитетов преступного мира, известный даже и в высоких политических сферах, легендарный человек и выдающаяся в своем роде личность — Филимонов Илья Артамонович.

О белокурой женщине, бывшей с ним, не было сказано ни слова.

Люди, неожиданно потерявшие близкого человека, погибшего из-за какой-нибудь нелепой случайности, склонны снова и снова возвращаться к тем мелким событиям, которые происходили накануне. Ах, если бы он подольше поговорил по телефону, или опоздал на тот проклятый трамвай, или поехал на такси, а не в метро, или просто шагнул в сторону, тогда бы не случилось с ним то, что случилось… И неужели, неужели вся предыдущая жизнь была только цепью репетиций и приготовлений к этому роковому смертельному случаю? Да не может такого быть!

Может.

Более того, все, что происходит, а также все, что не происходит с каждым из нас, основано на несокрушимых закономерностях, и не бывает здесь никаких случайностей. В эту пропасть лучше не засматриваться, но нет сил удержаться от искушения.

Если задаться заведомо недостижимой целью — проследить и прощупать всю цепь причинно-следственных связей любого, даже самого ничтожного события, то мысль человеческая, в теории, неизбежно должна дойти до того исходного момента, когда был сотворен зримый мир. Другой же конец этой логической цепи, по той же теории, теряется в апокалиптическом огне.

Стало быть, нет на земле ничего ничтожного и маловажного, все пронизано и одухотворено неким высшим смыслом, постичь который ум не в состоянии, а потому оставим это ненужное занятие и с легким сердцем вернемся в реальный мир. Но и тут ждет нас недоумение: как только начинает мысль ощупывать этот самый реальный мир — он вдруг теряет осязаемую плотность, уходит меж пальцев, ускользает… Где та реальность, что была год назад, да что там год, — минуту назад!.. Да ведь ее уже нет нигде, была да сплыла, протянул руку и схватил — пустоту, призрак. Только память, только образ, только чувство…