Родионов вышел на станции Барыбино. Народу из вагона выгрузилось немного: какая-то тетка с неуклюжей тележкой, два подростка, мужик с рюкзаком. Электричка, свистнув, улетела в серую даль.

На платформе стоял железнодорожный служащий в фуражке и синей казенной шинели с золотыми пуговицами, равнодушно позевывал и почесывал щеку.

«Тоже человек, — с какой-то болезненной острой нежностью подумал о нем Павел. — Сейчас сдаст смену, попьет чайку в своей сторожке, в теплом своем насиженном закутке, скажет сторожихе: «Ну ладно, Семеновна, пойду до вторника!» — и с чистой совестью потопает домой, к своим кроликам и курам. А дома встретит его жена, окликнет, приподняв голову с подушки: «Ты, что ли, Петрович?» — «Я, я…» — ворчливым голосом отзовется Петрович. «Шанежек поешь. Я вчера шанежек напекла…» А Петрович станет скидывать с плеч свою шинель, думать: «Ох-хо-хо-о…»«

Родионов с первого взгляда, по первому общему впечатлению заключил, что Петрович этот наверняка домосед и однолюб, на дороге работает лет сорок, то есть всю свою жизнь, и никуда не сдвинется отсюда. Он еще раз оглядел железнодорожника с ног до головы, порадовался за русскую провинцию, за ее благословенное постоянство, за косность уклада жизни, за устойчивость и здоровое недоверие ко всякого рода переменам.

Подходя к одноэтажному зданию автостанции, не удержался и еще раз оглянулся на понравившегося ему человека, который по-прежнему позевывал и почесывал щеку. «А на день рождения дарят друг другу вещи крепкие, полезные и нужные в хозяйстве. Зимние ботинки, мясорубку, чайник со свистком… А на юбилеи — графинчик и шесть рюмочек вокруг него. Поставят в сервант за стекло и никогда не тронут с места. Славные люди».

Несколько человек топталось у кассы, Родионов пристроился в конце очереди.

Между тем железнодорожник в фуражке и шинели с золотыми пуговицами, и в самом деле оказавшийся Петровичем, пошел в свою будку, где действительно сидела уже его сменщица, только не Семеновна, а просто Зинка, и разогревала электрический чайник. Петрович долил в кружку со старой заваркой немного воды из чайника, но, подумав, отставил кружку в сторону.

— Не понравился мне сейчас один, Зинка, — насупив косматые седые брови, сказал он. — Сильно не понравился. Сошел с поезда, а сам без вещей. И поглядел так злобно, внимательно, у меня прямо меж лопаток засвербело. Столичная штучка. На автостанцию пошел. Пойти последить, куда он сядет, вот что.

— Теперь многие ездят, — отозвалась Зинка. — Что за люди, откуда? Бог их разберет. Обходчик Комаров сказал, что Джубайза какого-то нынче застрелили на дачах. Видать, важная птица. Милиция посты кругом выставила, на всех дорогах.

— Ох, злой! — повторил Петрович. — Нехороший. И без вещей. Никаких то есть при нем нет вещей. Воротник поднял и пошел на автостанцию. Все-таки погляжу я за ним.

Павел на даче старухи задерживаться не планировал. В три минуты уложив зимние вещи в брезентовую, оставленную тут еще весной сумку, Родионов хотел было сразу же двинуться обратно, но какое-то оцепенение снова овладело им. Постоял у окошка, глядя на облетевшую старую яблоню, затем присел на суконное оделяло. Не заметил, как лег и задремал. Проснулся поздним вечером, протопил печку. Глядел в огонь. Думал. В жизни своей дальнейшей не находил особенного смысла. Смысл жизни был там — за пределом земного существования. О том же говорят и вера, и святые книги. Здесь человек лишь свободно выбирает свою будущую участь. Вариантов всего два — вечное блаженство или вечная мука. Причем степень и того и другого совершенно не представимая для человеческого воображения. Самая легкая адская мука превышает самую тяжкую земную. И — одна капля рая, попади она в ад, тотчас превратила бы весь этот ад со всеми его страшными и ужасающими муками в такой же рай. Одна только капля этого блаженства. Понятно, что земной человек не может по природе своей вынести это блаженство, погибнет, не хватит никаких сил. Ибо для радости тоже нужны силы не меньшие, чем для перенесения испытаний. Там, куда уйдет душа, совсем иные условия существования, иная среда обитания.

Он глядел в глубину печи на догорающее пламя, где на глазах возникал удивительный и прекрасный мир из рдеющих углей, выстраивались влекущие и загадочные арки и гроты. Там было ярко и празднично. Но поди сунь туда руку, в этот волшебный и привлекательный мир, в светлую стихию голубоватых языков пламени и багряных светозарных угольев. Так что, подумалось ему, может быть, и ада самого по себе нет, и Бог не выстраивал этакого концлагеря для грешников, ибо Он никого не хочет наказывать, просто человек неподготовленный, неочищенный, плотской, со страстями, попадая в тот загробный мир, попадает именно в такое вот светлое пламя.

Пламя, в котором святой человек, подготовивший душу, чувствует себя как дома.

Вот и весь ад.

Утром, не дожидаясь автобуса, пошел к станции.

Не успел прошагать и километра, как сзади послышался шум мотора, громкая разбитная музыка и черный джип, весь заляпанный грязью и глиной, резко затормозил рядом с ним.

— На станцию? — распахнув дверь и высунувшись из салона, весело крикнул круглолицый хмельной парень. — Садись, кореш! Вдвоем веселей!

Родионов кивнул и стал вытирать ботинки.

— Да брось ты! — снова крикнул парень. — Дерьма-то жалеть! Садись!

Павел влез на переднее сиденье. Джип резко рванул с места, опасно вильнул на скользкой дороге, выпрямился и стрелой помчался вперед. Ревела разудалая музыка, водитель, не жалея, бросал свой джип в самую середину мутных луж, брызги и комья грязи далеко разлетались по сторонам.

Шарахнулся в сторону велосипедист в плаще и шляпе, похожий на сельского учителя, не удержался и рухнул в обочину. Павел оглянулся посмотреть, как он там, но напрасно — пропал уже из виду незадачливый учитель, а впереди надвигался колесный трактор кузовом вперед, и прямо ему в лоб мчался отчаянный водитель.

Павел зажмурил глаза, ожидая неминуемого столкновения, но не выдержал и робкий тракторист, вильнул туда же, в обочину.

Родионов поглядел на водителя джипа, тот тоже глянул на Павла, засмеялся, подмигнул весело и отчаянно: знай, мол, наших! Глаза его блестели нехорошей хмельной отвагой. «Новый русский гуляет, — определил Родионов. — Душа воли требует».

— Хочешь поощущать? — крикнул веселый водитель и, не дожидаясь ответа, открыл бардачок, вытащил револьвер и сунул Павлу в руки. — Не нажимай только.

Павел взвесил вороненую сталь. Оружие было неожиданно тяжелым, налитым какой-то успокаивающей подлинной силой. «Вот он, настоящий ствол, — с уважением подумал Павел и положил револьвер обратно в бардачок. — Вдруг подарит? — мелькнула мысль. — Что ему стоит?» Он покосился на водителя, но тот молчал и сосредоточенно глядел на дорогу.

Две девушки шлепали по грязи.

— Берем? — крикнул Павлу водитель и, не дожидаясь ответа, надавил на тормоза.

Девицы уселись на заднем сиденье, что-то попытались сказать, но парень снова врубил музыку на полную мощность и снова резко рванул с места.

Впереди показался милицейский уазик, притормозил, и выскочили оттуда два милиционера, замахали отчаянно полосатыми палками. Не обращая на них никакого внимания, водитель джипа прибавил ходу, машина, подскочив на колдобине, взмыла над землей, пронеслась черной птицей мимо милиции, снова ударилась о землю, снова обернулась джипом, и далеко-далеко позади остались растерянные стражи порядка.

Несколько раз Родионов порывался знаками и жестами урезонить лихача, но в конце концов подумал, что отвлекать его хотя бы и на секунду от руля и дороги слишком опасно, а потому, оглянувшись на бледных, вжавшихся в сидение девиц, тоже вжался поглубже в кресло и предал себя в волю Божью.

При въезде в поселок парень сбросил скорость, поехал медленнее, то и дело поглядывая в зеркальце заднего вида, а потом и вовсе остановил машину у какого-то длинного одноэтажного здания, похожего на овощехранилище. Был он теперь серьезен и сосредоточен.

— Вот что, — сказал Родионову, — ты, браток, посторожи машину, я мотор не выключаю. Я сейчас, мигом.

— Я дальше на электричке! Спасибо! — крикнул Павел ему в спину, но тот уже вбегал в подъезд дома.

— Придется подождать, — сказал Родионов, обращаясь к девицам. — Угнать могут. Машина дорогая.

Ревела по-прежнему музыка, и девицы его не слышали. Они сидели в полнейшей прострации, широко открыв остановившиеся глаза и слабо воспринимая окружающее. Павел склонился к приборному щитку, пытаясь определить источник этой дьявольской, подавляющей волю музыки. Долго перебирал кнопки, но никак не мог определить нужной, а когда, наконец, почти дотянулся до нее — почувствовал вдруг, как несколько сильных и цепких рук хищной стаей налетели на него и рванули, потянули вон из машины.

— Он! Точно он! — кричал над ним радостный взволнованный голос. — И куртка та же на нем. Я сразу смекнул. Вышел из вагона, воротник поднял, а вещичек и нет при нем. Он и есть убийца. Джубайза застрелил! Киллер!

Родионова, оглушенного ударом по голове, привел в сознание этот захлебывающий крик, и, отлепив голову от земли, он поглядел туда, откуда крик доносился.

Усатый старик в синей железнодорожной шинели и в синей фуражке опасливо отступил подальше и погрозил кулаком:

— Душегуб! Попался, голубчик! Бей его, ребята!

— Отставить! — сказал кто-то с другого боку голосом служебным и властным. — А ты лежи, гад! Морду в землю! Ноги!

И охнул Павел, когда властный этот голос перетянул его дубинкой поперек спины. Удар отчасти пришелся по локтям, поскольку руки его были скованы за спиной стальными наручниками.

Не так страшен был этот удар и эта боль, не они возмутили его душу и заставили вжаться щекой в холодную грязь — страшнее всего было острое чувство отчаяния, несправедливости и полнейшей беззащитности перед какой-то роковой, преследующей его силой. И ничем нельзя было одолеть и отвести от себя эту злобную, мстительную силу.

И какое-то деревянное отупение овладело всем его существом. Уже доставленный в какое-то полутемное сырое помещение, он вяло отвечал на вопросы, думая лишь о том, что рано или поздно это пройдет, рассосется само собой. Этот глупый железнодорожник что-то там напутал, обознался.

— Подпишите протокол предварительного дознания, — сухо сказал человек в капитанской форме.

Родионов принялся читать бумагу. Почерк дознавателя был аккуратен и разборчив, но суть документа никак не доходила до сознания Павла. Слишком отстраненные и сухие были слова. Звон стоял в его голове, и расплывались строки.

— Ладно, — сказал он, взглянув на усталого, отчасти и по его вине, человека. — Давайте перо.

Это был очень важный момент, чрезвычайно важный, но Родионов понял это гораздо позднее, когда дело завертелось по-настоящему, все безнадежнее втягивая его в свои бездушные цепкие колеса и шестеренки.

Выходило так, что человека взяли в машине, которая определялась как «средство совершения преступления». Две девицы из местных — Кокшенева Капитолина и Неретина Татьяна — в один голос заявили, что два бандита захватили их на дороге в качестве заложниц. Преступники, одному из которых удалось впоследствии скрыться, не реагировали на сигналы и предупредительные выстрелы группы захвата и продолжали движение в направлении поселка. Но самое безнадежное — следы отпечатков пальцев на револьвере.

Родионова, отняв у него часы, шнурки и ремень, поместили на ночь в каком-то заброшенном сарае, спихнув в промозглую и стылую яму. Пол был земляной, пахло навозом.

«Ничего себе райотдел, — вяло удивлялся Родионов, — сарай какой-то колхозный».

Утренний допрос вел уже майор.

«Это он меня дубинкой», — узнав голос, подумал Павел.

— Знаком ли вам Джубайз Магомед Исаакович?

— Не знаю такого.

— Напоминаю вам, что признание облегчает…

А потом Родионов и вовсе замолчал.

Еще через день у него была очная ставка.

— Не знаю, не видел его, — пытался спасти Родионова какой-то незнакомый Лева.

— Он! — валил такой же незнакомый Мишка. — Ты что, не помнишь, Лева, как он про Джубайза расспрашивал? Точно он!

— Ага! — радовался немилосердный майор.

На третий день приведенный на допрос Родионов поразился тому, как распухло его «дело». В нем было уже страниц сто, и на обложке синим карандашом начертан был номер.

Павла Родионова бил озноб, и приятно шумело в голове.

От него добивались сведений о напарнике.

— Молодой, веселый, — говорил Павел и улыбался, глядя поверх головы следователя. — А я по дороге шел.

— Откуда вы шли?

— Из Барыбино. С дачи.

— С какой дачи?

— Ну соседки моей дача. Она умерла. Клара Карловна Рой.

Он заметил, как вздрогнул сидящий напротив него человек, как споткнулось и застыло его перо.

— Товарищ капитан, зайдите на минутку! — крикнул он в дверь. А когда капитан вошел, продолжил сурово: — У нас есть сведения, что вы, кроме дачи, завладели еще кое-какой ее собственностью.

— Как же, — грустно усмехнулся Родионов. — Груда бриллиантов.

— Ну и… — следователи быстро переглянулись.

— Я их Филину отдал, — сказал Павел. — Филин сказал, что это подделка. А я не верю.

— Хорошо, — сказал майор, захлопывая папку с делом. — Стало быть, они у Филина. Проверим вашу версию. Подпишите вот эту бумагу. Это в интересах вашей же безопасности.

«Филин — сила! — подумал Павел. — По всей России один Филин…»

Его сотрясал сильнейший озноб, кровь била в виски, и мозг туманился. В каком-то полузабытье в одну минуту очутился он в помещении без окон. Потом лежал на жестких досках, вяло отвечал на вопросы склонившегося над ним человека. Больше всего ему хотелось, чтоб наконец все оставили его в покое.

— Надо звать скорую, — сказал из-за реки далекий незнакомый голос, а Павел Родионов плыл на лодке, лежа на копне сена, глядел в высокое синее небо, и душа его была абсолютно безмятежна, и не было в ней больше никакой скорби и тесноты.