Как это часто случается, когда все чувства и мысли сосредоточены на близком человеке, особенно если человек этот недавно умер, — то и дело в ропоте и шуме окружающего мира вдруг явственно и внятно слышится слово, произнесенное милым грустным голосом, а в ровном и однообразном колыхании уличной толпы взгляд неожиданно выхватывает знакомую ускользающую походку.

«Она!» — и Пашка бросался со всех ног следом, натыкаясь на встречных людей, обегал неторопливую, замешкавшуюся у витрины тележку, прорывался к заветному перекрестку и окликал уходящий белый плащ. На него оглядывалось чужое носатое лицо, равнодушная пародия.

Сердце его взволнованно и сильно стучало, он шел обратно, с трудом припоминая, зачем это он выходил сегодня из дома и куда хотел идти. И никак не мог вспомнить.

Он видел Ольгу несколько раз.

Особенно поразил его один случай, когда, пережидая красный свет светофора, увидел в окне медленно проплывающего мимо троллейбуса — ее лицо. Правда, налет уличной сырой пыли на стекле, рябь отразившихся веток и суета теней помешали толком разглядеть ее лицо. К тому же девушка, мельком взглянув на него, отодвинулась в смутную глубину салона и отвернулась. Пашка пробежал несколько спотыкающихся шагов вслед за быстро ускользающим от него троллейбусом, ударился плечом о фонарный столб и не стал продолжать напрасной погони. Но долго еще стоял он, потирая ушибленное плечо, невидящими остановившимися глазами взирая на текущий по улице мир, на громадные непонятные дома, зачем-то поставленные на той стороне дороги. «Зачем, зачем? — мысленно повторял Пашка. — Зачем?» И тут же новый вопрос выплыл, такой же бессмысленный и непонятный: «А что зачем? Что? Что зачем?»

А потом жизнь полностью налаживалась, как будто в ней ничего и не ломалось. Пашка шел в булочную, твердо зная, зачем туда идет. Купить половинку черного и батон, вот зачем. Все было уже совершенно нормально. Привычная и устойчивая реальность навсегда вернулась и прочно обосновалась вокруг. Пашка, возвращаясь с хлебом и думая о ней, услышал совсем близко, над ухом:

— Паша…

И, конечно, никого не было ни рядом, ни за спиной. Ни единого прохожего, только в дальнем конце переулка кто-то ловил такси. И Родионов укоризненно и ласково сказал в эту живую пустоту:

— Ольга, перестань шутить со мной. Выходи давай! — и испугался своему спокойному безумию.

И все-таки теперь, когда она погибла так неожиданно, нелепо, дико, Пашке стало как будто даже легче дышать и жить. Это было непохоже на прежние, пережитые Родионовым кончины знакомых и близких ему людей, когда смерть уносила их куда-то в неприступные, страшно далекие места. Уносила в дальние небеса или опускала в бездонные мраки, пролагала непроходимые пространства между этой жизнью и той — таинственной, запредельной.

Теперь все было совершенно по-другому. Ольга как бы вышла в соседнюю комнату. Даже не так — она была тут, на расстоянии дыхания. Между ней и Пашкой пространства-то было в толщину бумажного листа, она просто на один миг опережала его во времени. Он шел за нею, отставая всего лишь на малую долю секунды. Еще не остыло пространство, где она только что дышала, еще шевелились облетевшие ветки сирени, случайно задетые ее движением, еще стоял в воздухе легкий скрип песка под ее стопой.

Это было мучительно и сладко, ощущать ее рядом, почти вплотную к себе. Все время чувствовать ее присутствие, ожидать нечаянного столкновения: стоит ей чуть замешкаться, заглядеться на что-нибудь, споткнуться — и тогда точно натолкнется на нее. Он чувствовал иногда ее внимательный, ласковый и чуть насмешливый взгляд оттуда, из того чудесного мира, где она теперь. Она приготовит все к его приходу.

Она подождет, ей ждать легко, не то что ему в этой косной трудной жизни, где стоит гвалт, толкотня, чад, где люди бьют друг друга, отнимая, выхватывая из рук ближнего какую-нибудь приглянувшуюся дрянь, радуются тяжелой радостью над этой никчемной горстью праха, трясутся над ней, боясь, что теперь и у них ее отнимут.

Родионов шел, жалея глупых людей, жалея самодовольного бритого бизнесмена, выбиравшегося из красной машины и спешащего открыть дверцу, чтобы выпустить свою шикарную кралю. Что их ждет? Пошлый ресторан, рюмочки-вилочки, пустой разговор, затем ночное сопение…

Краля в белом платье протянула своему избраннику холеную руку и легко выскользнула из машины, оглянулась.

— Ольга! — дико закричал Родионов и кинулся к ней.

Они оба — и Ольга, и эта бритая сволочь, — вздрогнув, одновременно вскинули головы.

— Ольга, — протягивая руки, молил Пашка, больше всего на свете боясь того, что волшебное видение исчезнет.

Наперерез Родионову, отделившись от стены, устремились темные верзилы.

— Ольга! — подбегая, еще раз выдохнул Родионов. — Зачем же так?

Кто-то жестко схватил его сзади за руки, больно сжал локти. Родионов досадливо двинул плечами, пытаясь сбросить с себя оковы, но его держали крепко, тащили назад. Бритая сволочь повелительно кивнула кому-то головой, подцепила Ольгу за руку, и она покорно пошла рядом, не оглядываясь.

— Стой! — крикнул Павел и рванулся вслед за ней. Но его оттаскивали, подсаживая железными кулаками под бока:

— Ступай, мужик! Да-вай, голодранец…

— Ах ты, сволочь! — обратил наконец внимание Пашка на тащившего его здоровяка. — Получи, зверюга!

Изо всей своей дилетантской природной силы, согнувшись в коленях и резко распрямившись, врезал обидчику головой снизу вверх в сытое тупое рыло. По-видимому, удар случайно пришелся в нужную точку, потому что верзила охнул и ноги его подогнулись, он стал оседать на землю. Но этого, к сожалению, Пашка увидеть не успел.

Очнулся Родионов от сырости и холода. Пока лежал на земле без сознания, какой-то безвестный злодей снял с него куртку и часы. Тою же проворной рукой были вывернуты карманы штанов. Все это Родионов отметил почти равнодушно, без всякого огорчения и рассуждения.

Ныла онемевшая челюсть. Вообще было больно двинуться, но Пашка, встав сперва на четвереньки, а потом поднявшись на корточки, огляделся вокруг. Место было укромное, отгороженное со всех сторон унылым кустарником. Где-то совсем неподалеку ревела автомобильная улица. В трех шагах от Родионова бездомная большая собака грызла кость, очень похожую на человечью. Несколько ворон расхаживали подле собаки, и она время от времени отрывала голову от страшной своей добычи, недобро, молча скалилась.

Серые многоэтажные дома высились в отдалении. Вероятно, было около семи часов вечера, когда люди возвращаются с работы, поскольку освещены были по большей части только уютные желтые окна семейных кухонь. Легкие сумерки уже опускались на город, смягчая резкие линии углов зданий, искажая расстояния. Холодная пелена сырой мглы, висевшая в воздухе, заставила Пашку поежиться и подняться в полный рост. Он мелко дрожал, как будто из него выходил хмель. Душа сжалась под ложечкой, тоскуя в неуютном разбитом теле.

Родионов, еще раз с опаской покосившись на собаку, продрался сквозь мокрые кусты, побрел, пошатываясь, куда глаза глядят, мимо освещенных витрин. Иногда останавливался на минуту, хватаясь за шершавые стволы одиноких тополей, расставленных вдоль улицы. «Хорошо еще, последнюю рубаху не сняли», — с благодарностью подумал о неведомых грабителях, застегиваясь на все пуговицы и поднимая воротник. Прохожих было немного, но скоро их быстрые косые взгляды стали донимать Пашку, и он свернул в глухой проулок. В конце его виднелось что-то похожее на кованые кладбищенские ворота. Подойдя поближе, понял, что не ошибся, и вошел в темную аллею. Без всякой цели двинулся дальше, стремясь укрыться, уединиться. Пошел между оградами, выхватывая взглядом надписи на памятниках, вздрогнул и остановился. «Рой Карл Генрихович», — прочел на черном камне.

Вечером того же дня, вернувшись домой, Родионов почувствовал странное опьянение и слабость в ногах. Прилег на минуту, набросив на себя старый тулуп, а проснулся глубокой ночью весь в поту и с температурой.

Провалялся три дня. Соседи по очереди носили ему еду и чай, задерживаясь ненадолго, сообщая ему последние квартирные новости.

На четвертый день Родионов проснулся в сумерках, вернее, так ему показалось, потому что дни стояли темные, ветреные и стылые. Люди быстро и легко привыкли к переменам, произошедшим на их глазах.

Еще неделю назад щедро светило солнце, редкие белые облака медленно плыли по синему небу, сухое золото кленов осыпалось в парках. Но тянуло уже и ледяными сквознячками.

Касым, выходя ранним утром со своею метлою, экономил здоровье и поддевал под пиджак овчинную душегрейку, сшитую ему Василием Фомичом из невостребованных обрезков. Каждый день сметал сухую пыль с асфальтовой дорожки, но наутро она снова откуда-то наползала, и опять, напевая какую-то древнюю степную песню без слов, Касым боролся с этой пылью, всякий раз увлекаясь и далеко заходя за пределы своего участка. Он не мог оставить неметеной другую половину дорожки и всегда доходил до самого угла кирпичного дома, оглядывался на свою работу и медленно возвращался вспять, ступая по самому краешку, словно боялся наследить и испортить свой труд.

Вслед ему презрительно глядел и сплевывал окурок на только что выметенную дорожку сизый человек. То был другой дворник, на чью территорию заступал Касым, непрофессионал, временщик, работу свою ненавидел, а потому ненавидел заодно и самого Касыма.

Потом погода переменилась в одну ночь, без всяких предварительных примет и знаков, без приготовлений, без красного заката, без барашков небе. Старый барометр, который висел в кухне над столом, не дрогнул и продолжал показывать привычное «ясно». Он, впрочем, всегда запаздывал со своими показаниями дня на три и долго еще врал о том, что на дворе «ясно», хотя бы там несколько суток шел проливной дождь и ветер валил деревья. За эту стабильность его ценил полковник, любивший и в людях цельность, твердость и постоянство.

Ровно в полночь зашумел густой, ровный дождь, лил до самого утра, и проснувшиеся жильцы увидели вокруг себя совсем иной мир, иную среду обитания. Защелкали замки чемоданов, извлекались из них осенние плащи, зонтики. Выставлялись у дверей резиновые сапоги. Дождь обещал быть затяжным. После такого дождя природа окончательно прощается с летом. В воздухе висела ледяная морось, скучная днем, но веселеющая по вечерам, когда она начинала радужно играть вокруг фонарей. Всякая машина превратилась в поливалку, проезжала по переулку медленно, раскидывая по сторонам два водяных веера.

А тут еще в доме прорвало в двух местах трубы, и жильцы целую ночь не спали, возились с тазами и ведрами, стелили у дверей своих комнат всякое тряпье. Трубы лопнули в коридоре, на нейтральной территории, но, пока Юрка Батраков с полковником устраняли течь, успело нахлестать довольно.

Родионов зажег настольную лампу, закутался в одеяло. Он вдруг заметил, что дождь прекратился, отшумел и теперь только редкие крупные капли, срываясь с ветвей, бьют в жестяной подоконник. В окно видна была пустынная холодная улица. Настольная лампа уютно освещала угол. Неясные воспоминания и жалость о чем-то несбывшемся охватили его душу. В этот час пришло к нему окончательное знание о том, что жизнь его, в общем-то, прожита и молодость его прошла. И никаких впереди перспектив и благоприятных перемен.

Голова его кружилась, и бил озноб. Он никак не мог согреться. Вздохнув, встал, отправился к полковнику.

— Кузьма Захарьевич, дайте мне ключи от старухиной дачи, поеду вещи свои зимние заберу.