Странная была эта ночь, и сошлись они в ней с такой яростью и тоской отчуждения, словно она была их последней ночью. Они почти не говорили друг с другом, не называли друг друга по именам, как будто уже позабыв их, превратившись внезапно из обыкновенных людей в две половины биологического вида, и любовь их была похожа больше на борьбу, чем на любовь. Он чувствовал в Ольге смятение, обиду, враждебность, отталкивание и невыносимую тягу, и все это в конце концов закончилось тем, что она расплакалась у него на плече.

— Что с тобой, Ольга? — спросил спустя долгое время, зная, что ничего ответить она ему не сможет.

Ольга молчала.

Он не мог помешать ей уйти. Не знал, что ему делать. Слова и увещевания были бесполезны.

Ольга вдруг села в постели, зажгла бра над диваном и замерла, как-то странно усмехаясь и напряженно глядя в пространство. О, Родионов хорошо знал этот чисто русский, опасный взгляд в пространство. Отрешенное созерцание, после которого человек способен спалить собственный дом. Он вскочил, набросил на плечи рубашку и, придвинув стул, сел на него, словно у постели больного.

— Паша, знаешь что? — неожиданно спросила Ольга, приложив палец к губам. — Знаешь ли что, мой милый дружок? — повторила она тихим страшным голосом.

И Родионов, давно уже ожидавший этого, все понял. Он, не рассуждая еще ни о чем, по одному уже слову «дружок», по интонации, Бог знает по чему, понял с такой беспощадной и бесповоротной ясностью, что все вот здесь и обрывается и ничего нельзя переменить и исправить, даже если бы она захотела пощадить его хотя бы за этот вот потрясенный вид, за внезапно пересохшие губы — все равно эта окончательная ясность уже вонзилась в его сердце и мигом выстудила его.

Он привстал и вновь опустился на стул, положил руки на колени и, слушая нарастающий гул в ушах, сидел так, не шевелясь, застыв, окаменев, не умея освободить горло от внезапной судороги, пока наконец сам организм не прервал ее, чтобы только не сдохнуть от удушья.

— Родионов, что с тобой? Милый мой, что ты?! — из какой-то дальней дали сквозь звон в ушах и шум звал его испуганный голос.

А его трясло, корежило, билась в груди и рвалась наружу чудовищная, неизвестная ему сила.

Чьи-то суетливые испуганные руки тормошили его, стучали по спине, и голос все звал:

— Господи, да что же это?!

Потом сидел уже пустой, легкий, не чуя себя. Судороги в нем прекратились, только он не мог поднять головы, видел в дрожащем сиянии свои упавшие на колени руки. Какая-то идиотическая ясность стояла вокруг, он отстраненно созерцал остановившуюся жизнь — окно с застывшей, выгнутой порывом ветра занавеской, кусок обоев, угол, где сошлись три линии, а вот и его собственные руки с опрокинутыми ладонями…

— Вот и все, миленький, вот и все, — гладила она его щеки, целовала, легко прикасаясь губами. — Вот и все, Паша. Молодец, умный, славный, — успокаивала она его, как малое свое дитя, а он все с той же проницательностью идиота почуял, как она сама испугалась, как сама нуждается в успокоении. А потому притворился нормальным, обычным.

— Что-то, Оля, со мной стало твориться в последнее время. С того самого дня, как я упал под трамвай.

— Испугался?

— Может быть.

Они еще некоторое время говорили о посторонних и неопасных вещах, и все было как обычно, как в лучшие их времена.

Потом Родионов уснул, забылся…

Пробили часы из комнаты полковника. Медленные четыре удара. Четыре часа утра. Время, когда будят приговоренных к расстрелу, когда просыпаются от тоски алкоголики. Тяжкое и тревожное время.

Ольга ровно дышала, лицо ее было ясно и безмятежно.

Родионов, поднявшись и тихонечко усевшись на краю постели, глядел на ее лицо и не мог наглядеться. Пугливая чуткая тишина стояла в мире, и Пашка снова боялся пошевелиться. Порой замечал по пробегавшей по телу судороге, по движению в собственном горле, что от напряжения забывает дышать, минуту, две…

Через час она проснется, встанет, наденет свое изумрудное платье и уйдет. Родионов, как тогда, у Ильюшина, принимался заклинать время, но ничего не получалось. Вот часы из комнаты полковника равнодушно отбили половину пятого. «Уже расстреляли», — подумал Родионов.

Но он знал, что ему делать.

Он боялся додумать свой план, чтобы не испугаться и не растерять решительности, а потому принялся думать совсем о постороннем. «Самый оптимальный путь — не прямая от точки к точке, — думал он, осторожно вставая с постели, — самый верный и оптимальный путь должен быть кривым и извилистым, как русло реки. Это самый логичный путь и самый непредсказуемый».

Подкравшись к стулу, снял со спинки ее невесомое платье и, скрипнув дверью, вышел в коридор. Зашевелилась в аквариуме бессонная лягушка.

Нужно поступать, как поступает рок. Неумолимо, без мыслей о последствиях.

На кухне зажег духовку, приложил к лицу скользящее ласковое платье Ольги, вдохнул в последний раз родной, сводящий с ума запах, умылся холодным струящимся шелком и — швырнул его в синее пламя.

Через минуту все было кончено. Так же тихо вернулся Родионов в комнату и, дрожа от тревоги и ликования, забрался под одеяло.

«Что сделано, того не воротишь, — удовлетворенно думал он. — Пусть будут крики, упреки, скандал, пощечины, все равно уйти она никак не сможет. Она останется со мной.

Странно, вот я сошел с ума и осознаю тот факт, что я сошел с ума, значит ли это, что я на самом деле сошел с ума?»

Сквозь полуприкрытые веки Родионов следил за тем, как Ольга встала, завернулась в простыню и первым делом подошла к овальному зеркалу, которое Пашка в свое время украл в редакции.

«Поистине так, — подумал Родионов, — мужчина, проснувшись, определяет свое место в пространстве и времени, женщина спешит выяснить, как она выглядит».

Ольга озабоченно оглядела свое лицо и легким движением, которое он особенно любил, поправила волосы. Очевидно, она осталась довольна своим видом, потому что, обернувшись к Родионову, сказала:

— Родионов, тебе не кажется, что у меня веки припухшие?

— Нисколько! — успокоил Пашка. — Наоборот даже.

— Что значит наоборот?

— Наоборот — это значит, что ты слишком хороша. Чрезмерно. Женщина по утрам должна выглядеть беззащитной и трогательной. Чуть-чуть увядшей.

— Вот как? — удивилась Ольга. — Странная теория. Странный ты человек, Родионов. Я тебя иногда пугаюсь.

Она говорила это, а Пашка, внимательно и напряженно за ней следивший, видел, что глаза ее думают уже о другом — о предстоящем трудном и ответственном дне. О будущем, которого она еще не подозревала. «И у меня будет трудный день, — вздохнул Павел, — суровое утро и долгий тяжелый день. Может быть, часа через два она смирится».

Ольга подошла к стулу, стала перебирать уцелевшие свои вещи, годные разве что для стриптиза, но никак не для деловой ответственной встречи. Заглянула под стул, растерянно обвела глазами комнату.

— Родионов, ты не знаешь, где мое платье?

— Там. Где же ему еще быть? — промямлил Пашка. — Там, где-нибудь.

Ольга снова стала перебирать вещи, потом пристально поглядела на Родионова. Он закрыл глаза.

— Ты спрятал!

— Что ж я, дурак, что ли?

— Родионов, это шутки глупые. Я же слышала, ты ночью вставал, копошился. Верни мне одежду, у меня времени нет.

— Ольга, давай поговорим серьезно. — Павел сел на диване, обхватил руками коленки. — Теперь уже поздно в чем-либо раскаиваться.

— Ты его… сжег? — дрогнувшим голосом сказала Ольга.

— Я его сжег, — признался Павел.

— Ты не мог его сжечь! Это безумие. Так не бывает.

— Это страшные люди, Ольга.

— О, Родионов, страшнее тебя зверя нет! — в голосе ее просквозила настоящая ненависть. — Ты хотя бы знаешь, каких денег оно стоит! Ты знаешь, сколько оно стоит! Ты разрушитель, варвар, негодяй!

— Я его сжег, и теперь оно не стоит ничего! Вот его истинная цена! Горсть пепла! — жестко отрубил Родионов и встал с дивана, чтобы почувствовать твердую опору под ногами. — Я тебе лучше куплю, — добавил малодушно, увидев ее взгляд.

— Не купишь ты лучше! — крикнула Ольга. — Оно стоит больше, чем вся твоя убогая рухлядь в этой убогой комнате! Господи, ну что за олух на мою голову!

Злые слезы заблестели в ее глазах, она ударила себя по коленкам сжатыми кулачками:

— Ты ничтожество, негодяй! Ты сам не стоишь одного этого платья! Он ку-упит! — передразнила она сквозь слезы. — Он купит, вы слышали? — призывала она невидимых свидетелей. — Он не может на сок для девушки наскрести. Сволочь! — глаза ее внезапно стали сухими. — Лучше бы ты сам себя сжег! И любовник ты никчемный, так и знай. Не хотела тебе говорить, но вот получи. Ты самый ничтожный из всех!

— Ага! Так теперь заговорили! Из всех, значит… Всю свою подноготную… — Родионов запнулся, подбежал к дивану и пнул его ногой. — А не ты ли вот тут, на этой самой постели, говорила мне совсем, совсем другие слова! Кто мне спину расцарапал, кошка драная! — он вскочил на диван, засновал по его пружинящей шаткой поверхности. — Кто все это говорил? Кто?

— Да. Я говорила, — ядовито усмехнулась Ольга и уперла руки в бока. — Но знай же, что это просто правила хорошего тона. Которым ты, между прочим, не обучен со своего поганого детства.

— Не смей касаться моего детства! — крикнул Павел. — Вот ты кто, оказывается! Вся открылась, со всеми своими потрохами. Мещанка! Какое-то ничтожное, жалкое платьишко, и вот вся ты наизнанку. Мелкая двуличная душонка.

— Жалкое платьишко! — ужаснулась Ольга. У нее перехватило дыхание от возмущения, и она опустилась на стул, закрыла лицо руками.

В эту короткую минуту Родионов успел подивиться тому, как легко она пропустила мимо ушей и «кошку драную», и «мелкую душонку», но вынести того, что платье «жалкое», не смогла. Эта странная женская реакция мгновенно разоружила его, он соскочил с дивана, подошел к ней.

— Ольга! — примирительно заговорил он. — Послушай меня, не перебивай. Я виноват и признаю, что я негодяй и отвратительный человек, пусть так. Но клянусь тебе на этом самом месте, — притопнул босой ногой, — сегодня же, к полудню же, у тебя будет такое же точно платье, а если хочешь, то и два! Скажи только размер и где их продают. Оно будет у тебя в самой дорогой упаковке! И еще я подарю тебе туфельки с золотыми пряжками.

— Эх, Родионов…

— Сумма! — запальчиво потребовал Пашка.

Ольга назвала сумму. Легкая тошнота волной прошла у Пашки под ложечкой, он откашлялся.

— Будет! — твердо приказал сам себе. — Это совершенные пустяки. Не стоило и скандалить.

Произнося эти самоуверенные слова, отчетливо понимал, что влип, и влип серьезно. Если продать все вещи из комнаты, то, пожалуй, набрать нужную сумму удастся.

У него, впрочем, был один план, давно лелеемый и сберегаемый им на черный день, на тот миг, когда неумолимые обстоятельства совсем уж прижмут и деваться будет некуда. Собственно, это был даже и не план, ясный, расписанный по деталям и рассчитанный. Просто знал, что есть одно место, куда он может обратиться за помощью и поддержкой и где ему эту помощь, по всем человеческим законам, оказать должны.

Нужно было идти к Гришке Белому.

Был у него друг задушевный, с которым вместе росли они когда-то в детдоме, вместе и ушли из него в мир. Скитались по Сибири и Дальнему Востоку, пока не попался дружок его на краже белья и не загремел. Лет через пять встретились они снова случайно, столкнулись нос к носу в женском общежитии и, бросив своих подружек, целую неделю праздновали, отмечали встречу. Вспоминали прошлую жизнь, бродили по Москве, путая адреса и квартиры, ночуя у случайных друзей и знакомых. Тогда они были одинаковы в своей нищете и простоте.

Совсем недавно встретились они вновь на какой-то презентации и снова обнялись искренне, но холодная трещинка проскользнула между ними. Родионов, оглядев приятеля, признал в нем фирменного богатея. Тот же оценивающий быстрый взгляд приятеля поймал и на себе и прочел в ускользающих глазах: «Н-да, Паша, не удалась твоя жизнь…»

Но все-таки весь вечер были вместе, и трещинка эта сама собою очень скоро затянулась. Гриша подвез его до дома на своем «мерседесе». Несколько раз после этого Гриша сам звонил ему, приглашал в офис, но Родионов все отнекивался и только однажды заглянул туда. Подивился красоте секретарши, выпил чашку чаю и поспешил проститься.

Теперь по всему выходило, что настала пора идти к старому другу на прием.

— Будет у тебя платье, Ольга! — твердо и спокойно сказал еще раз Родионов. — А за то извини, дело прошлое.

— Дело прошлое, но сейчас-то в чем мне идти? У меня же все сорвется, Родионов!

— Ну и пусть сорвется, — попытался остановить ее Пашка. — Все, что ни происходит, к лучшему.

— Опять за старое?

— Хорошо, — сказал Родионов. — Подумаем.

Он порылся в шкафу, вывалил на пол тулуп, но больше ничего, кроме старого халата, не обнаружил. Показал его Ольге.

— Байковый. Скажешь, из больницы, мол, еду…

Ольга так взглянула на него, что он сразу осекся и зашвырнул халат обратно.

— Подожди меня здесь, — сказал он и вышел.

Из комнаты бабы Веры не доносилось ни шороха, ни вздоха. Пашка осторожно постучался. Скрипнули пружины койки, Вера Егоровна приоткрыла дверь.

— Случилось что, Паша? С Ольгой?

— Случилось, Вера Егоровна. Платье я ей пожег, идти не в чем. — Он изобразил руками треугольную фигуру. След утюга, оставленный во время долгого поцелуя…

— Платье дорогое, жалко, — покачала головой Вера Егоровна. — Такое платье нынче знаешь сколько стоит? А зашить нельзя? У меня и машинка есть.

— Я ей новое покупаю, — сказал Пашка. — Но это днем, а теперь ей уходить надо. Серьезные дела. Я бы так рано не стал стучаться. Ей только домой добраться, я верну.

— Какое же тебе дать? — раздумывала Вера Егоровна. — А вот, знаю!

Она скрылась в комнате и через минуту вынесла на вешалке светлое платье из какого-то древнего крепдешина. Праздничную послевоенную материю, платье Победы, майских салютов, духовых оркестров…

— Это платье, Паша. Кроме Оли никому бы не дала. Женись на ней, Паша, скорее. Не думай. А то ведь уведут девку, а она у тебя, честно скажу, девка на зависть!

— Спасибо, Вера Егоровна! — растроганно сказал Родионов. — Я бы женился хоть сейчас, да видишь, время какое.

— На свадьбу позови.

— Непременно.

Когда Родионов вернулся, Ольга стояла уже перед зеркалом, прикрывшись в свои зазывные лоскутки, которые, в сущности, ничего и не прикрывали. Она увернулась от него, выхватила из рук обнову.

— Красивое, — оценила она платье бабы Веры. — Есть шарм. Как еще сидеть будет?

— У тебя идеальная фигура! — поспешил успокоить ее Родионов. — Бедра той же ширины, что и плечи. «Погляди, как танцует мулатка…» У тебя, к счастью, не французская и не американистая фигура, Ольга. Тебя бы оценили по-настоящему где-нибудь на Кубе или в Мексике. Или на карнавале в Бразилии. Уж там-то знают толк в женской красоте.

— Нельзя, чтобы Запад не ругнуть, — проворчала Ольга, надевая платье и разглядывая себя в зеркале.

— В этом платье ты на мою маму похожа.

— Баба Вера говорила, что ты сирота.

— Да. Она умерла, когда я еще маленький был.

Ольга подошла к нему и, не размыкая губ, поцеловала в лоб.

— Все, Родионов. Мне пора. Прощай.

Она исчезла как-то незаметно для Пашки, который не шевелясь сидел на краю постели. Потом зарылся лицом в Ольгины простыни, вдохнул глубоко всей грудью и замер.