Красный «корвет» въехал в просторный двор, почти пустырь, на дальнем краю которого возвышались три высоких белых башни. Медленно объезжая выбоины и промоины в асфальте, машина направилась к средней башне и остановилась у центрального подъезда. Из нее вышел плотно сбитый мужчина лет сорока, в темных очках, запрокинув голову, посмотрел вверх, что-то внимательно выглядывая на верхних этажах дома. Затем, вертя цепочку с ключами вокруг указательного пальца, мужчина двинулся к подъезду. По бокам рта его спускались две неподвижные угрюмые складки, и вообще лицо его было такого свойства, что вышедший из того же подъезда пенсионер с собачкой, едва взглянув в это лицо, поспешно посторонился, уступая дорогу. Человек легко взбежал по ступенькам крыльца и, не взглянув даже в сторону лифта, стал пешком подниматься по лестнице. На восьмом этаже остановился, глубоко вздохнул, успокаивая легкую одышку, протянул руку к кнопке звонка, но передумал и открыл дверь собственным ключом.

В тот самый момент, когда он проник в прихожую, из ванной комнаты, причесывая на ходу мокрые золотистые волосы, как раз выходила молодая женщина в изумрудном шелковом халате. Она кивнула вошедшему и указала щеткой куда-то в глубину квартиры:

— Привет, Ильюша! Проходи пока в зал, я сейчас.

Это словечко «зал» выдавало в ней провинциалку. Между тем, квартира была оборудована на самый европейский манер, что, впрочем, никогда не исключает провинциальных вкусов владельца, а может быть, в иных случаях даже и, напротив, подчеркивает их.

— Привет, Ольгуша, — ласково сказал вошедший, оглядывая прихожую. — Освоилась уже? Я, между прочим, здорово переплатил за этот евроремонт, видела бы ты, какой была эта квартира. Тут какой-то профессор жил, словесник. Сплошные полки книжные, а холодильник, представь себе — «Саратов».

— Ну так профессор же.

— Да, тут ты права, — Илья Филимонов снял очки, скользнул взглядом по мраморным обоям. — Ах, негодяи! — выразился он, ковыряя ногтем стену. — Обои приклеить не могут.

— Там немножко, — успокоила сестра. — Если не приглядываться, то и не видно ничего.

— Но я же заплатил, Ольгуша! Большие деньги заплатил, могли бы уж постараться. Бракоделы. Ну ничего, я с них шкуру спущу, — пообещал он, проходя в «зал».

— Что случилось, Илья? — спросила Ольга, подойдя к зеркалу. — Могли бы и вечером встретиться, как обычно.

— Дела, дорогая. Тут вот что… Мои люди попали в засаду, Ольгуша. Неделю назад. Я думаю, куда они подевались, а они, оказывается, в морге. Бойцы мои ездили, опознали трупы. Бобер и Клещ. Поделом им, конечно. Пошли без спросу, мне не доложили. Думаю, хотели сами хапнуть все. Наверняка, даже если бы им повезло и они хапнули, все равно порешили бы друг дружку при дележке. Ох, исподлел народишко! Но Бог карает предателей, сурово карает! И знаешь, кто их завалил? Полковник Гармаза! Тоже, спрашивается, какого рожна он их там подстерегал? Опять же — алчность и собственный расчет. Вот что характерно, Ольгуша, — стоит объединить народ ради великой цели, они все равно рано или поздно расползутся, как раки, каждый будет собственный интерес блюсти.

— Все логично.

— Да. А старуха-то какова?

— Не говори. Мне когда Родионов рассказал, я думала, шутит. Оказывается, есть такой синдром Тамерлана. Тот тоже якобы умирал и, лежа в гробу, слушал, что о нем говорят, как наследство и власть делят. А потом оживал и головы резал.

— Молодец, — похвалил Филимонов. — Научиться бы как-нибудь этому синдрому Тамерлана.

— Опасно, брат.

— Почему опасно?

— А потому. Оживешь, а тебя уже зарыли друзья-приятели.

— Да, — согласился Филимонов. — Уж эти не замедлят, пожалуй. Так и ждут момента, чтоб в яму спихнуть.

— Ну ладно, — сказала Ольга, присаживаясь в кресло рядом с братом. — Дальше-то что делать будем?

— Дальше вот что, — Филимонов встал и принялся расхаживать по ковру. — В это дело никого больше посвящать не следует. Я сперва погорячился, но вижу, что зря. Гармаза в СИЗО сейчас, и, вероятно, срок ему светит немалый. Ты с этим твоим хахалем завязывай, пустой он.

— Нет, Ильюша. Он не пустой. Я чую. Нищие так себя не ведут. По-моему, он очень тонко прикидывается бедняком. Видишь ли, бедные должны, по всем законам психологии, стесняться своей бедности, особенно если им приходится встречаться с великолепной женщиной. А ты не станешь же отрицать, что я великолепная женщина. А он ничуть не стесняется. Ведет себя так, как будто за ним стоят большие деньги.

— Он литератор, поэт, — заметил Филимонов. — Личность ущербная. Это особая порода. Они самодостаточны.

— Самодостаточны! — усмехнулась Ольга. — Вот ты какое слово употребил, надо же.

— Ну да, — продолжал Филимонов. — Маргинал. На что им деньги, когда у них талант есть? Это мы, обыкновенные, простые люди вынуждены себя капиталом подкреплять, а им что… Живут как птицы небесные. Не сеют, не жнут. Крохами питаются. Так что кончай с ним.

— Нет-нет, Ильюша, я все точно рассчитала. Не надо только торопиться. Он все равно рано или поздно должен проколоться и проговориться. У меня особый расчет.

— Ты говоришь, что действуешь по расчету. А мне думается, что все-таки, может быть, втайне для себя втюрилась ты в этого писаку. Крепко втюрилась. Вот тебе и не хочется рвать этот роман. И с твоей стороны здесь нет никакого расчета, а одно только чувство.

— Ах, Ильюша, как ты плохо знаешь женщин. У нас это очень даже сочетается, самым естественным и незаметным образом. Я не отрицаю, кое-какое чувство у меня к нему теплится. Но практический расчет и чувство никак не мешают друг другу. Так-то, братишка.

— Ну что ж, у тебя есть время продолжить свои психологические изыскания с этим Родионовым. До пожара. Я не спешу, мне еще нужно подготовить бумаги на землю под домом, для собственной застройки. А потом устроим им настоящий пожар — это самый верный способ выселить народ с «объекта», иначе к нему не подберешься. Место хорошее, поставим там гостиницу или ресторан. Но предварительно перероем там все хорошенько.

— Почему ты уверен, что «собака» зарыта именно там? У меня на этот счет очень большие сомнения, Ильюша. Старуха могла куда угодно их запрятать, не обязательно под дом.

— Ах, Ольгуша, Ольгуша, — улыбнулся Филин. — У меня, ра-зумеется, тоже есть сомнения, как же без них? А поначалу были даже очень большие сомнения. Но теперь мои сомнения почти развеялись. По крайней мере, стали ма-ахонькие, вот такусенькие.

— Ты что-нибудь узнал новое?

— Ну не совсем новое. Я просто внимательно рассмотрел план дома, и все мне стало более-менее ясно. Я теперь знаю почти наверняка, где они.

— Как же ты это вычислил?

— А дедукция на что? — Филимонов победоносно взглянул на сестру. — Слыхала про дедукцию?

— В Шерлока Холмса решил сыграть?

— Нет, Ольгуша. У советских собственная гордость.

— Не трепись, изложи свою дедукцию.

— Печь! — с нажимом произнес Филимонов и замолчал, следя за реакцией Ольги.

— В этом доме что — печи есть? — удивилась Ольга. — Надо же. Старый какой дом.

— Были газовые печи, — сказал Филимонов. — А осталась печь. Одна. В единственном экземпляре. Без трубы! И именно — только в комнате старухи. Итак, слушай. Дом был построен в конце войны, это дом кооперативный. Рой, между прочим, прописалась и вселилась туда первой, за пару недель до основной массы. То есть она могла сделать какие угодно переделки и перестройки. Далее. В шестидесятых печи сломали и во всем доме проложили паровое отопление. И вот тут начинается самое интересное, Ольгуша. Старуха наша уперлась как противотанковый еж, дошла до самых верхов партийных, но печь свою ломать не дала. Я читал эти бумаги, Ольгуша: «…ввиду революционных заслуг, а также учитывая возраст и сложившиеся привычки, пойти навстречу и разрешить в качестве декоративного элемента интерьера…» Примерно в этом роде постановление. С какого, спрашивается, болта нужна была старухе эта печь? Какой такой «декоративный элемент»? Без трубы! Ну пусть она изразцовая, но изразцы-то самые обыкновенные, белые, гладкие. Не малахит какой-нибудь, не росписи кремлевские. Элемент этот треть комнаты занимает, между прочим.

— Да, — задумалась Ольга. — Это действительно странно. В этом что-то есть. Тут, собственно, особой дедукции и не надо. Но зачем такой сложный план — пожары эти, расселение жильцов. Ты вот что — купи ты у них эту печь! Дескать, для особняка загородного. Прикинься эдаким новым русским с придурью и выпендрежем и предложи им хорошие деньги. На что им эта печь? Они ее тебе с радостью отдадут.

— Ну, во-первых, я на место запал. Место живописное, над самой Яузой. Во-вторых, думал я и над тем, чтобы, как ты говоришь, купить. Первым же делом и подумал об этом. Увы, Ольгуша, бойцы мои поглядели на эти изразцы — углы оббиты, пожелтели, все в трещинах, живого места нет. Начни ковырять — и рассыплется все на мелкие кусочки. Можно жильцов вспугнуть, подозрения нехорошие посеять. Зачем, мол, человек такую дрянь покупает? Неспроста. Так что пожар неизбежен.

— Ну пожар так пожар.

— И все-таки бросай ты своего писателя, дорогая. Пустой он.

— Жалко, Ильюша. Привязался он ко мне. Как же я ему скажу, ведь такими глазами будет смотреть. Все равно что ягненка зарезать.

— Он что, мягкотелый такой? Слабая натура?

— Я бы не сказала, что слабая у него натура, наоборот. Но какой-то незащищенный от мира. Обнаженный.

— Обнаженная, стало быть, натура? — ухмыльнулся Филимонов.

— Именно так, — серьезно сказала Ольга. — Обнаженная натура!

— Ну ты дурашка жалостливая! Хочешь, мы ему сообщим, что ты за границу уехала? А еще лучше — в аварию попала, во! Так и так, мол, любимая ваша, переходя дорогу в неустановленном месте и находясь в состоянии алкогольного опьянения…

— Про опьянение не надо, — поморщилась Ольга.

— А-а! — хлопнул в ладоши Филимонов. — Браво! Удивляюсь я вам, женщинам! Все-то вы о хорошем впечатлении печетесь, все-то заботитесь, как в гробу выглядеть будете.