Еще утром ярко светило солнце, небо было чистым и прозрачным. Родионов отправился на службу пораньше. Сдавали номер журнала в типографию, а потому весь этот день наполнен был вздорной, нервной суетой. Некогда было поднять головы. Бегая из кабинета в кабинет с гранками, сверяя материалы, исправляя обнаруженные помарки, Родионов не заметил того момента, когда все вокруг переменилось.

И даже выйдя вечером на улицу, погруженный в свои привычные грустные думы, не сразу обратил внимание на грозные перемены в природе. И только когда в лицо ему ударил сырой шквалистый ветер и зашумели деревья, он остановился, огляделся. С какою-то пугающей внезапностью все кругом опустело.

Наверху громко стукнула оконная рама, и Родионов инстинктивно втянул голову в плечи. Но звона разбитого стекла не последовало. Родионов поглядел вверх и увидел, как над всем городом на гигантских небесных пространствах готовится грандиозная битва, решительный и окончательный бой двух исполинов — две тяжелые грозовые тучи медленно наползали друг на друга. Их летучие края уже сходились в предварительной разведке, сизые клочья выдранной шерсти клубились в желтом воздухе. Основные силы находились еще довольно далеко друг от друга — темные, непроницаемые массивы с посверками молний. Две первобытные стихии готовились схватиться, и некому было встать между ними, погасить взбунтовавшиеся энергии и напряжения.

Старая липа на той стороне улицы поднялась на пригорок в углу церковной ограды, зашумела всеми своими листьями, и тотчас над нею пробежала в небе ослепительная трещина.

Редкие капли дождя стали прожигать на плечах тонкую материю рубашки, но подкатывал уже спасительный уютный троллейбус. Родионов уселся на переднее сиденье, троллейбус побежал, а сзади уже обрушился на него водяной вал, прогрохотал по крыше и вырвался вперед. В одно мгновение асфальт из серого стал черным, и стелилась по нему сизая водяная пыль.

Выскочил на остановке, направился к метро. Через десяток шагов был уже мокрым насквозь. Он побежал, чувствуя, как холодные струйки текут меж лопаток, щекочут ключицы, просачиваются под пояс брюк. Кроссовки его, полные воды, чавкали и скрипели. Тело отзывалось противной мелкой дрожью, но он уже спускался в подземный переход, вычисляя в уме кратчайший маршрут к своему дому, к горячему душу, к уютной настольной лампе, к стакану дымящегося чая.

Вошел в вагон, сел на свободное место, скрестил руки на груди, пытаясь поскорее согреться. «Что ж, — думал он, глядя в пол, — две тучи сходятся, сущность у них общая. Просто сшибаются минусы и плюсы, а потом, когда они сольются в одно, никаким топором их уже не разрубишь».

Поднял глаза от пола и увидел Ольгу.

Она сидела через проход, прямо напротив него, такая же вымокшая, как и он. Родионов замер, чувствуя, как у него отваливается челюсть. И тогда губы ее дрогнули. Заметно было, что она усилием мышц сдерживает улыбку, но смеются ее глаза над его изумленным видом.

Родионов смутился душою. Такой чистой и пугающей красоты он еще не видел. Она была в изумрудном платье, от которого еще больше позолотели ее волосы и еще более раскосыми стали гипнотические глаза.

Павел вскочил с места и шагнул к ней. Она поднялась навстречу. Белобрысый и толсторожий очкарик, сидевший рядом с Ольгой, с ненавистью глянул на Родионова, отбившего у него намеченную добычу. Пашка мельком взглянул на него, потом скосил глаза на опустевшее сиденье, с которого только что встала Ольга. И увидел там веселый оттиск — большое мокрое сердце изумительной формы, изображение, хранящее еще живое тепло оригинала.

— Ну что? — спросила Ольга, серьезно и пристально глядя на него, и в этом вопросе не было и тени обычного женского жеманства и кокетства. Она знала свою настоящую силу.

— Лучше бы ты была попроще, — убитым голосом признался Пашка, забирая у нее спортивную сумку. — Тебя нужно хранить в бронированном сейфе. А у меня стены хрупкие. Придут ночью и украдут тебя. Скорей бы ты постарела, что ли… У тебя, между прочим, глаза стали изумрудные.

— Это из-за платья.

— Ольга! — прошептал ей на ухо, задыхаясь от запаха дождя, смешанного с усилившимся запахом духов, и чувствуя, как от ее шеи, из выреза платья поднимается к его лицу тепло. — Ольга!

— Родионов! — прошептала в ответ Ольга, качнувшись и схватив его за плечо. — Не сходи с ума. Люди же кругом.

Когда они вышли на платформу, Ольга спросила:

— О чем это ты так весело размышлял? Я всю дорогу за тобой наблюдала. Ты раза два поглядел на меня и все ухмылялся чему-то. Потом брови сдвинул, суровый стал.

— Отгадай! — сказал Павел.

Они взошли на эскалатор и поехали вверх.

— Ты думал вот о чем — как хорошо жить без меня. Весело, беззаботно. А потом вспомнил, что у тебя есть я, и лицо твое омрачилось. Вот о чем ты думал, негодяй!

Ольга легонько прикоснулась губами к его щеке и тотчас отпрянула.

— Тихо, Родионов! Тихо. Люди же кругом.

Они вышли на улицу, и свежий порыв ветра заставил Родионова поежиться.

— Первым делом я проведу тебя под горячий душ и, пока ты будешь там отогреваться, вскипячу чай, вот что, — сказал он озабоченно. — А теперь бежим!

Дождь уже прекратился. Они добежали до поворота в переулок и тут нос к носу столкнулись с Кузьмой Захарьевичем, который в своем спортивном снаряжении трусил им навстречу.

— Озон! — взмахнув рукой, выкрикнул полковник.

Это прозвучало как языческое приветствие.

— Озон! — точно так же вскинул приветственную руку Родионов.

Кузьма Захарьевич, однако, дороги почему-то не уступал и, как показалось Павлу, косил глазами да кивал головой, словно пытаясь незаметно отозвать Ольгу в сторонку. «Ах ты, старый конь», — возмутился про себя Родионов и крепче взял Ольгу под руку. Кузьма Захарьевич обежал их вокруг и дернул Пашку за рукав.

— Кузьма Захарьевич, мы торопимся! — строго сказал Родионов.

— Вы это… Паш… — снова скашивая глаза, предупредил полковник. — Там, короче говоря, у вас гость. Вернее, сестра. Скорее всего. Ждет там.

— Понятно, — сказал Родионов. — Ко мне приехала сестра по имени Ирина.

«Почему-то все неприятное происходит еще и в самое неподходящее время», — сокрушался Пашка, пропуская вперед притихшую Ольгу и входя вслед за ней в дом.

Что делать, как выворачиваться из положения, об этом боялся и подумать. Клубок свивался запутанный. Родионов знал про себя, что он из породы тех людей, которые, взявшись развязать пустяковый узелок, затягивают его еще туже и безнадежнее.

Из кухни доносились негромкие задушевные голоса, и в дверном проеме Родионов увидел Юрку Батракова с железной кружкой в руках. Заметив входящих, Батрак ухмыльнулся и поспешил занять свое привычное место между столом и холодильником.

У плиты топталась баба Вера, подле батареи на корточках сидела Надя. Надя ехидно снизу вверх глядела на Родионова.

За столом сидела Ирина.

Перед ней стояла чашка недопитого остывшего чая. Она только мельком скользнула взглядом по лицу Родионова, и глаза ее остановились. Удивленно поднялись брови, она дернулась, привставая, и сейчас же опустилась на табуретку. Зрачки ее потемнели. «Ольгу увидела», — понял Пашка.

Среди всех прочих чувств, которые обрушились в эти минуты на Родионова: жалости, стыда, досады, смущения — заметил в себе движение неуместного и подлого чувства — чувства самодовольства. Оглянулся на Ольгу, и его поразило напряженное и застывшее ее лицо.

— Она книги тебе привезла, — нарушил тишину Юрка.

— Да, да, Павел. Да. Книги, — подхватилась с места Ирина. — Ты забыл у меня в прошлый раз. Пусть Ольга посидит здесь, я тебе отдам. Там, возле твоих дверей.

Родионов поплелся вслед за Ириной, которая увлекала его в коридор. Но, остановившись посередине пути, она вдруг передумала.

— Вот что, Паша. Проводи-ка меня лучше.

— Я в прошлый раз не отдал тебе твоих вещей, — сказал Родионов в нерешительности. — Термос, варежки…

— Я знала, что ты их привозил. Потом, потом… К чему мне теперь варежки?

— Да, лето же, — согласился Родионов, снова следуя за Ириной, теперь уже к выходу.

Во дворе Ирина обернулась, взяла его за руку.

— Видишь, как просто все, Паша. Все очень просто, напрасно ты переживал. Сейчас я уйду.

Гора свалилась с его плеч. Ирка, оказывается, славная девушка, другая бы на ее месте… Впрочем, она, конечно, сразу поняла, что всякое соперничество бессмысленно. Как только увидела Ольгу.

— Откуда ты знаешь, что она Ольга? — спохватился Родионов. — Вы что, знакомы разве? Или Батрак сказал?

— Это неважно, Паша. Это неважно, — видно было, что Ирина волнуется. — Не связывайся с ней!

— Ты… что-нибудь знаешь такое? — дрогнувшим голосом спросил Родионов.

— Ах, это тоже все неважно, — отмахнулась Ирина. — Вот что, Родионов. Вокруг тебя что-то происходит. Страшные и темные силы. Я тебе все сказала. А теперь я сама.

Она повернулась и быстро зашагала со двора. «Боже мой, как же все это жалко! — думал он, глядя ей вслед. — Красилась, готовилась, и так все мерзко произошло».

Он не додумал, потому что Ирина вдруг остановилась, обернулась и сказала:

— Родионов! Еще… Я папашке запретила. Он мне похвастался про милицию. Ну, когда тебя взяли… Я ему сцену устроила. Ты его не осуждай, он же ради меня. Как уж умеет.

Она снова пошла со двора, но вдруг передумала, остановилась, а затем подбежала к Родионову и влепила ему размашистую оплеуху. Он даже и не попытался уклониться или загородиться рукою, стоял посередине двора как в тумане, опустив голову, а когда опомнился и огляделся, Ирины уже не было.

Щека его пылала, но совесть больше не мучила. Он поплелся в дом.

— Где Ольга? — спросил у Батракова, заглянув в опустевшую кухню.

— У бабы Веры, где же еще? — сухо ответил Юрка.

Родионов вошел в свою комнату, прихватив на пороге книжки.

Много месяцев спустя, вспоминая все, связанное с Ольгой, Родионов никак не мог определить точно, когда же у них наметился первый раскол и какое именно событие заставило ее решиться на такой безумный шаг. То ли после Ирины, а может быть, после скандала, учиненного им в доме артиста, что произошел позже, или… Нет, определить точно не мог, возможно, это было уже с самого начала.

То, что он все это время жил в постоянной тревоге, поминутно ожидая беды, было понятно — слишком непосильный и драгоценный дар достался ему, и достался, как он сам понимал, не по заслугам. Всякий в его положении точно так же вскидывался бы ночами с бьющимся сердцем и мучился — когда? Когда все это отнимется у него? Только бы не сегодня и не завтра, пусть еще длится эта мука обладания, эта тревога, эта бессонная забота.

Когда Ольга вернулась от бабы Веры, он стоял возле ниши перед своей дверью и задумчиво крошил хлеб в аквариум, кормил жабу.

— У тебя аквариум? — удивилась она, приседая и вглядываясь в мутную воду.

— От старухи остался, — сказал Родионов. — Не выкидывать же, жалко тварь.

— А вот скажи мне, Родионов… — Ольга с усмешкой взглянула на него. — А что ж ты меня в первый раз не заметил?

— Как это не заметил? — не понял Родионов. — Уж я-то тебя сразу заметил, чуть в обморок не упал. Да и упал же под трамвай.

— Нет, дня за три до того. Я была у вас, а ты меня не заметил. Прошел со своим чайником по коридору, глаза отрешенные, ничего не видит, чуть не сбил меня. Хорошо, я увернулась. Но затаила на тебя злость. Честное слово, досадно стало, идет навстречу молоденький, симпатичный, а меня в упор не видит. Так не бывает, Родионов.

— Странно. А ведь и в самом деле. Что-то, наверно, на сетчатке глаз запечатлелось, образ. А я-то решил, что я сам тебя придумал. Между прочим, я на улице никогда знакомых не вижу и не узнаю, многие обижаются. Слушай, а ты Ирину откуда знаешь? — не вытерпел Павел.

— Где-то видела ее. С отцом. — Ольга оглянулась. — А где у вас старуха жила? Покажи. Страшная, наверно, комната? Шаги по ночам.

— Там замок, — сказал Павел. — Шкуры там, лисопес. Скорняк пока занял. Тут приходили всякие, из милиции хотели подселить. Битва была за эту жилплощадь. Дом-то наш, оказывается, кооперативный с двадцатых годов. Да еще под снос. Потом пожарные наезжали, простукивали стены да потолки. Пойдем ко мне, тебе переодеться во что-нибудь надо, в сухое.

Он пропустил вперед Ольгу, ревниво оглядел свое жилище. Бедно.

— Бедно, — сказала Ольга.

— Для гения годится, — роясь в шкафу, небрежно произнес Павел. — Вот допишу повесть — может, разбогатею.

Он вытащил старый овчинный тулуп.

— Вот возьми. Он уютный, под ним засыпаешь сразу.

— Отвернись, — приказала она. — И не подглядывай в окно, там отражается все.

— А как же «Театр раскрепощенного тела»? — едко спросил Родионов, зажмурив глаза.

— Театр и есть театр. Завтра можешь пойти туда со мной. Я к тебе приду, если хочешь. Только оденься поприличней.

— Вот допишу повесть…

— Перестань, Родионов, — перебила Ольга. — Кому теперь нужна какая-то повесть? Пусть даже и талантливая. Кто ее купит? Но все равно пиши. Пиши, а я буду глядеть на тебя отсюда.

Она сбросила с себя изумрудное платье, выскользнула из него и, аккуратно расправив, повесила на спинку стула.

Скрипнули пружины дивана.

— Действительно, как уютно под этим полушубком, — он услышал короткий тихий зевок. — Слушай, Родионов, подари мне лягушку, а? И аквариум.

— Конечно! — обрадовался Пашка. — Воду только нужно поменять.

— Нет, она привыкла, не меняй. Надо взять машину и погрузить, как есть. Какой день тяжелый. Я попрошу своих. Кстати, Родионов, мне завтра нужно встать пораньше. У меня встреча с менеджером. Самая важная и решающая.

— Ольга, это страшные люди! После них надо в монастырь ехать, отмаливаться и очищать душу.

— Родионов, успокойся. Все. Спать.

Родионов обернулся от стола. Она уже дышала ровно, свернувшись под тулупом. Спала.

Он выключил настольную лампу, быстро скинул с себя одежду и забрался к ней. Она подвинулась и во сне обвила его рукой за шею. «Значит — любит», — успокоился Родионов и затих.