Где-то в конце 1940-х — начале 1950-х была свадьба в Язвинках у каких-то дальних родственников. Это родственники по линии Судиловских, потому что и Скарабеевы, и Бондины были приглашены. Запомнились такие детали, Анна Скарабеева рассказывала.
Уже вечер, свадьба в разгаре. Жених приехал за невестой, чтобы везти её в свой дом, в соседнюю деревню. Грузят на воз её приданое, на другие же телеги садится часть гостей, чтобы ехать в дом жениха и там продолжить гулянье уже поздно вечером. В обязательном порядке за невестой отправляются и её дружки, то есть девушки разного возраста. Это как бы почётная свита невесты, отличительный знак у них — приколотый на грудь бумажный цветок или даже крошечный букетик. Есть почётная свита и у жениха, состоящая из парней, их называли «маршалки». Отличительный знак — через плечо перевязывали или рушником, или куском полотна домотканого, или же куском магазинной новой материи.
И вот Анна Скарабеева была одной из этих дружек. Вечером стали садиться на телеги, чтобы ехать вслед за невестой. Села и Анна. И вдруг ей на колени пытаются посадить девочку лет пяти и говорят: «Бери-бери её, это тоже дружка!» Анна, конечно, не взяла такую «дружку», вернула тем людям. Отказалась брать с собой ребёнка и ответственность за него. Здесь удивительно то, что такого маленького ребёнка готовы были вот так в ночь глядя, без родителей отправлять неизвестно куда и неизвестно с кем. И спрашивается: «Что ему делать у чужих людей, без родителей, поздно вечером, в шумной суете свадьбы? Кто за ним смотреть будет?» Но вот было так, такой обычай.
Средней дочке Елены Бондиной Вале на той свадьбе запомнилось другое. Когда вечером жених приехал за Алесей, своей невестой, то её родня пела такую песню: «Сектимо да рубатимо, да Лесеньку не даватимо!» И так это звучало грозно, даже враждебно, по-деревенски грубо выговаривались слова, что невольно и правда страшно становилось за жениха и его друзей. Такое впечатление осталось у Вали.
Ещё про Валю Бондину рассказывали такое. Отправилась она и две сестры Скарабеевы, Ева и Соня, которым было тогда лет по двенадцать-четырнадцать, в Язвинки, к этим самым родственникам, где была свадьба. Марья — мать будущей невесты Алеси — взяла девчонок с собой в лес по чернику. В окрестностях Кожан-Городка, как мы знаем, настоящего леса не было. Возле самих Язвинок тоже его не было, но оттуда ближе к настоящему лесу, чем от Кожан-Городка. И вот отправилось тогда за ягодами много женщин из того села, не только Марья с девчонками. Добрались до леса, положили свои клунки на полянке и разошлись собирать ягоды. Делали так: насобирал ягод в небольшую посуду (по-местному — набирач) — литровую или полулитровую банку, кружку или небольшой кувшинчик, который висел у пояса, и высыпаешь в более просторную посуду — ведро, большой кувшин или корзину. Женщины время от времени возвращались к своим клункам, высыпали собранное, и постепенно их посуда наполнялась ягодами. То же самое делали и девчонки. Но в очередной раз, когда Ева и Соня вышли из леса, чтобы высыпать собранные ягоды, они заметили, что Валя возится около чужих клунков. Увидев сестёр, та заговорщицки приложила палец к губам, дескать, «тс-с-с», никому ни слова. «Это я хочу у этих тёток снять мерку или взять мерку», — так она выразилась. Ей, наверное, показалось очень медленным и утомительным делом собирать по одной ягодке в лесу, и она решила понемногу отсыпать себе из оставленной посуды. И, когда она это делала, кто-то из тех женщин вышел из лесу и, как говорится, «застукал» её на месте преступления. Тут же на поднятый крик сбежались и остальные женщины. Поняв, в чём дело, те пытались девчонку схватить, чтобы наказать, даже хотели рассыпать все её ягоды. Но Вале удалось вырваться из их цепких рук и убежать в лес. Естественно, обратно сюда она уже больше не возвращалась. Их родственница Марья, а также Ева с Соней опасались, что Валя может заблудиться в лесу. Но та, надо отдать ей должное, не заплутала. Хорошенько осмотрелась и всё же нашла дорогу обратно. Сначала из лесу, потом добралась до Язвинок, а оттуда уже и до Кожан-Городка. Сама вернулась домой. Конечно же, Марье было неловко перед односельчанками, что девчонка — её родственница — так поступила, да ещё Марья переживала, чтоб та в лесу не заблудилась. Да и Еве с Соней тоже было не по себе, потому что из-за Вали могли и на них подумать: «А, и эти, наверное, такие же. И они наших ягод отсыпали себе. Вряд ли могли сами столько собрать. Давайте отберём у них, рассыплем или побьём — выместим злость на них, коль ту поймать не удалось…» — такие тревожные мысли были у Евы и Сони после того, что произошло.
Ева, Борис и Соня в своё время покинули родительский дом. Остались одни только мать Поля, старшая сестра Анна да младшая Марина, которая пока училась в школе. В дальнейшем и она должна была покинуть дом.
Уехавшие дети Поли время от времени приезжали в гости. Рассказывали, как им живётся в городе. Война закончилась, мирная жизнь налаживалась, экономика постепенно развивалась. Не только в городе, но и в деревне теперь появилось многое из предметов быта, чего раньше и вовсе не знали. Взять, например, женские капроновые чулки. Поля, конечно, не носила их, но дочки, приезжая в гости, привозили, показывали и говорили, что молодые женщины и девушки в городах теперь носят такие чулки. Однажды Поля обратила внимание, если такой чулок натянуть не на ногу, а, например, полностью на голову, то лицо становится страшным и совершенно неузнаваемым. И однажды она решила разыграть таким образом своих соседей. Натянула чулок на лицо, надела солдатскую шинель, в которой сын Борис возвратился из армии, на голову — шапку и пошла по улице. Зашла к одним соседям и стала просить милостыню. Те со страхом смотрели на неё, приняв за мужчину. «А шо вы, дядько? Шо з вами? — расспрашивали соседи. — Може, вы обгорели де на пожаре, такое лицо у вас страшное! От, як у жизни бывае… Ой-ёй-ёй!» И стали предлагать «дядьку» какую-то еду, что-то из вещей, может, и деньги. Поля в это время, присев на лавку, давилась от смеха, прикрываясь отворотом шинели. Еле сдерживалась, чтоб не расхохотаться. Но всё же долго не выдержала и громко рассмеялась, затем сдёрнула с лица чулок. «А чтоб тебя! — воскликнули изумлённые соседи. — Ну, Поля, ты и даёшь! А мы и вправду подумали — какой-то калека с обгорелым на пожаре лицом пришёл побираться, милостыню просить!» Поля потом и сама сожалела, что не смогла сдержать смех и этим выдала себя. Надо было не подать виду здесь, а потом и в другие дома пойти, походить по улицам. И скоро бы поползли слухи по Кожан-Городку: дескать, ходил по домам какой-то мужик в солдатской шинели, пострадавший на пожаре, милостыню всё просил. И слухи эти были бы, пожалуй, невероятнее один другого, приписывали бы этому «страшному мужику» даже то, чего на самом деле не было.
Да, тяжело приходилось женщинам — матери и дочери — обеспечивать свой быт, жить без хозяина, да ещё, как мы знаем, находиться в немилости у властей предержащих. Как мы уже говорили, всё лето заготавливали сено, чтоб прокормить зимой корову. Дерюжками с сенокоса носили траву и досушивали в своём дворе или уже готовое сено носили издалека. Носить дерюжками на плечах траву, сено, да и что другое — для женщин было привычным делом в то время. Вместе с Анной также на сенокос ходили и её знакомые — две сестры Мупенчихи (прозвище). Старшая была ровесницей Анны (это она говорила: «Аркадё приде, у колхоз буде гнать»). И была ещё средняя сестра, несколько моложе их обеих. Так вот эти сёстры, особенно младшая, отличались недюжинной физической силой. Всегда набирали и несли огромные дерюжки травы или сена. Анне, конечно, такая ноша была не по плечу, сравниться с ними она не могла. И очень завидовала им. Сёстры Мупенчихи для неё всегда являлись эталоном силы и здоровья. Если разговор заходил о физически крепких и здоровых женщинах, Анна всегда в пример приводила их. Но что удивительно, забегая вперёд, нужно сказать, что обе они умерли гораздо раньше Анны, хотя та всю жизнь считалась слабой и больной.
Чаще всего сена, заготовленного летом, не хватало до весны. Скорее всего, потому, что местное руководство часть его конфисковывало для нужд колхоза. И тогда приходилось зимой брать санки и вновь отправляться за сеном. Это были не маленькие детские санки, а довольно больших размеров деревянные сани. Как мы уже знаем, сено приходилось собирать по дороге, которое на ухабах падало с колхозных грузовиков. В другой раз таким же способом отправлялись и за дровами. Рубили топором лозу, хворост, укладывали на сани и везли домой.
Обычно в такие поездки-походы Поля отправлялась одна. Анна оставалась дома, как говорится, на хозяйстве. Мать ей всегда приказывала: «Только меня встречать не иди. Ты слабая здоровьем, не столько поможешь мне, сколько здоровью своему повредишь. Довезу я и сама как-нибудь это всё до дому». Но Анна, вопреки строгим наказам, каждый раз всё же шла под вечер встречать мать. Ситуация усложнялась ещё и тем, что в сторону Припяти, где собирали сено или рубили дрова, вело несколько дорог. По которой из них мать будет возвращаться, Анна не знала. Так как Поля преднамеренно ей не сообщала, дескать, я же сказала: меня выходить встречать не надо и всё тут. Но Анна всё равно идёт ей навстречу и, бывает, угадает, а бывает, и нет, только зря пойдёт. Прошагает большое расстояние, мать так и не встретив. Возвратится домой, а та уже там, уставшая, обозлённая. Обрушится на дочку со всей злостью и раздражением, ругает на чём свет стоит: «А де ходишь? Де ты волочишься? Я ж сказала тобе: не иди, а она всё равно пошла… Ох-ох…» И так получалось чаще всего. Впоследствии, когда Анна рассказывала об этом, молодёжь — её племянники — приходила в недоумение: «Если мать тебе сказала не идти ей помогать, то зачем ты всё равно идёшь? — искренне не понимали они. — Зная, что за это тебя отругают. Неужели тебе нравится, когда ругают? Не шла б её встречать и всё». И Анна объясняла, она говорила так: «Ну я же знаю её натуру, её характер. Она нагрузит на эти санки столько, что сама еле потащит. И потом по пути выбьется из сил, и получится, что и сбросить часть груза жалко, и везти нет никакой возможности дальше. А я же её жалею. Я не могу спокойно сидеть дома, зная, что в это время она где-то там надрывается, тащит эти сани из последних сил, — и добавляла: — Нет, если угадаю и выйду прямо ей навстречу, то как бы и не ругается уже, и хорошо. Ведь и помогу, всё ж ей легче тогда. Злится и ругается, только когда пойду не по той дороге. А сказать, по какой она будет возвращаться, из-за своего упрямого характера никогда не скажет». Вот и получалось всегда как в той сказке: «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что».