Когда Захар Бондин — сын Степана и Елены — демобилизовался из армии и вернулся домой, привёз он с собой патефон с пластинками. Тогда для жителей сельской местности это было в диковинку. Ставил на подоконник, открывал окно, и звучала музыка. Чаще всего крутили песню: «В Москве, в отдалённом районе, двенадцатый дом от угла, хорошая девушка Тоня, согласно прописке, жила…» В это время в их улице в некоторых домах квартировали молодые девушки-учительницы, присланные из Восточной Беларуси. На одной из них — Кате — Захар вскоре и женился. У Захара и Кати родились первенцы-близнецы — мальчик и девочка. Назвали Валерианом и Инной. Декретный отпуск у женщин тогда был очень коротким — всего лишь два месяца. И Кате вскоре пришлось выйти на работу в школу. Захар же и в армии, и теперь на гражданке продолжал работать шофёром. Детей нянчить стала Катина свекровь — Елена. Но дети родились беспокойными, часто плакали. И Елена сама уже не могла справиться с ними. Пришлось пригласить на помощь Анну Скарабееву — племянницу Елены. И теперь они вместе нянчили этих детей. Анна, случалось, и оставалась ночевать там, и они попеременно с тёткой Еленой ухаживали за детьми. Если ночью который ребёнок начинал плакать, то вскакивала к нему или Елена, или Анна, или же вдвоём. Катю старались не будить: дескать, пусть невестка отдыхает, у неё и так тяжёлая работа — в школе с людскими детьми тоже нервы потреплет, как говорится, неслабо. Иногда ночью, когда вот так приходилось сидеть и качать колыбели, тётка Елена Анну угощала пряниками. Этих пряников к свадьбе, когда женился Захар, раздобыл Никита Бондин — младший брат Степана. Он работал теперь в городе на пекарне. Видно, кроме хлеба и булок, там пекли ещё и пряники. И ему удалось, как говорят, достать по блату их аж целый мешок. За время свадьбы их все, пожалуй, не израсходовали, и они сохранились до времени, когда и дети родились. Видно, Захар и Катя что-то и платили Анне — какие-то небольшие деньги. Иначе, спрашивается, чего бы та должна была за просто так, без всякого вознаграждения нянчить их детей.

Потом, когда уже близнецы подросли, Анне пришлось нянчить и их младшую сестру, которая родилась лет через семь после старших, назвали её Лизавета. Близнецы уже пошли в школу к тому времени. Анна рассказывала, что первое время то обстоятельство, что мать у них являлась учительницей, вовсе не способствовало их успехам в учёбе. Задавали им на дом по арифметике решать примеры, задачи на сложение там или вычитание. Близнецы садились за стол, раскрывали тетради, записывали пример и тут начиналось:

— Мамтя, сколько будет шесть прибавить семь?

— Вы подумайте, посчитайте, прикиньте в уме, — советовала та.

— Ай, что нам думать, говори быстрее, мы запишем да дальше пойдём.

В ответ молчание.

— Мамтя, ну что ты? Ну, скажи, сколько будет…

Та опять их уговаривает: дескать, сами подумайте, своей головой. Те ни в какую не соглашаются, мол, ты знаешь, скажи и всё, не мучь нас. И всё же в конце концов мать сдастся, сообщит результат. Тут же запишут ответ и со следующим примером всё повторяется сначала: «Мамтя, скажи, сколько будет…»

Анна слушает всё это и, не выдержав, начинает им советовать:

— Да вы б взяли каких-нибудь палочек себе навырезали. Да при их помощи пытались считать — прибавлять, отнимать.

— Ай, зачем нам ещё те палочки вырезать, нам мамтя и так всё скажет, без всяких палочек, — отвечали те и дальше принимались за своё — требовать у «мамти» ответа.

И Анна тогда удивлялась: мол, как они чему-нибудь научатся при такой ситуации, когда родительница за них всё сама «разжуёт и в рот положит». И другому ещё Анна удивлялась, глядя на этих детей. В начальных классах, прибегая со школы, те бросали портфели, тут же куда-то поспешно собирались и убегали.

— Куда вы? — спрашивала их Анна.

— Да зубы рвать побежим. В школу приехал врач, нас записали рвать зубы.

И тут же убегали с такой охотой, словно не на приём к стоматологу, а играть со сверстниками в какую-то очень увлекательную игру. Анна же очень удивлялась по этому поводу: дескать, у неё с детства болели зубы, но она почти никогда не обращалась к стоматологу. А те — совсем ещё дети — бежали рвать зубы с такой завидной охотой и беспечностью.

Захар Бондин рано утром отправлялся на работу в город. Добирался до Дребска, а оттуда пригородным поездом до Лунинца. Или же выходил раньше, на остановке «Сельхозтехника». В этой «Сельхозтехнике» и проработал он большую часть времени. Правда, в 1950-е годы эта организация называлась не «Сельхозтехника», а МТС — машинно-тракторная станция. Тогда колхозы ещё не имели собственной техники, а по мере необходимости нанимали её у государства. Для этого и существовали МТС. Позже они были расформированы, и всю технику выкупили колхозы. Пригородный поезд ещё называли «рабочим поездом», так как много им ехало из деревень людей на работу в город, а вечером — обратно. На местном наречии такой поезд почему-то назывался «балцук». Объяснялось это, скорее всего, так: во время войны немцы называли этот поезд «арбайтцуг», а местные жители, услышав это название, для удобства произношения исказили — «арбайтцуг» — «балцук».

Захар по утрам до Дребска иногда добирался мотоциклом. Был у него мотоцикл и лодочный мотор. Там у кого-то из знакомых во дворе оставлял мотоцикл и пересаживался на поезд. Первое время, пожалуй, мотоциклом ездил непосредственно до места работы. А потом, видимо, решил, что поездом добираться проще. Да и в компании мужчин в вагоне всегда интереснее посидеть, перекинуться словцом. Но зимой мотоциклом уже не ездил, а добирался пешком до остановки поезда, как и большинство жителей Кожан-Городка. Бывало, что и приезжал грузовиком к себе домой. Загонял полуторку во двор, и машина ночевала дома. Работал на полуторке долго, в середине 1960-х получил ЗИЛ-130, самосвал.

Захар с Катей имели приусадебный участок, держали своё хозяйство: корову, свиней, птицу разную. Придя с работы, проверив тетради, подготовившись к урокам на следующий день, Катя большую часть свободного времени посвящала домашнему хозяйству. Ей в этом смысле было не привыкать, потому что тоже была из деревни, только из Гомельской области.

Свиней держали постоянно, иногда даже по нескольку сразу. Тогда свинина и картофель составляли важную часть рациона питания белорусских семей, особенно в сельской местности. Анна рассказывала, что обычно, когда садились есть, приглашали и её. Варёный картофель и сковородка с жареным салом на столе — традиционная еда. В сковородке обычно много растопленного жира (по-местному — тук). Катя показывала Анне, как надо «правильно» есть подобное блюдо. Мол, не просто макаешь картошку в этот жир, а несколько картофелин сразу кладёшь в сковородку, разминаешь их там ложкой или вилкой. Они обильно перемешиваются, пропитываются жиром. Так особенно вкусно. Захар тоже любил картофель, готов был его есть на завтрак, обед и ужин. Рано утром, перед уходом на работу, когда завтракал, обязательно должны были присутствовать на столе картофельные блины или варёный картофель. Тут можно было варьировать. Но неизменным блюдом оставалась сковородка с поджаренным свиным салом и мясом. Обедал обычно на работе или, если была возможность, в какой-нибудь рабочей столовой. Либо брал обед с собой; обязательным атрибутом этой ссобойки являлся кусок свиного сала, хлеб, лук, какой-нибудь чай, компот в бутылке или термосе. Вечером на ужин опять же чаще всего картофель или блины и жаркое — сало с мясом. Рассказывали, что Захар, даже где-нибудь гуляя на свадьбе, возвращаясь домой, требовал, чтоб супруга ставила вариться картофель: дескать, без своего любимого блюда на свадьбе я так и не наелся, чувствую себя голодным.

Вообще, собственным домашним хозяйством сам Захар занимался мало, больше его супруга. Во-первых, не было у него и времени для этого, как говорится, от темна до темна на работе — уходил рано, а возвращался поздно. Когда заканчивалось рабочее время, была возможность что-то закалымить. (Калым на шофёрском жаргоне — «левые» заработки: кому-то что-то отвезти, привезти.)

Оказывал Захар, скажем так, транспортные услуги и своим односельчанам, когда приезжал грузовиком домой с работы. Кто обращался к нему, никому не отказывал. Как мы уже упоминали, жили люди тогда небогато, деньги особо не водились, поэтому расплачивались так. Кто соглашался отработать — помочь по хозяйству: дрова пилить-колоть, сено косить, картошку копать и прочее. Захар по этому поводу даже любил хвастаться: дескать, у меня руль и косит, и дрова колет, и картошку копает, и корову пасёт. А кто, бывало, расплачивался и бутылкой. По этой причине Захар постепенно пристрастился к выпивке. Естественно, это очень не нравилось супруге. Особенно её неприятие вызывала выпивка где-то в компании с друзьями. Она говорила так: «Захар, заработал ты свою бутылку, хорошо. Я тебе и слова за это не скажу. Принеси домой, сядь за стол, выпей как человек в нормальных условиях. Дома всегда закусить чем найдётся. Если и опьянеешь — тут же и постель рядом, не будешь валяться под забором. А в компании собутыльников и пьяная драка может случиться, и что угодно…»

Нужно отдать должное Захару, он хоть и любитель был выпить, но голову не терял. Сёстры Скарабеевы по этому поводу, удивляясь, говорили: «Да, Захар Бондин любит выпить и выпивает регулярно, но он же не алкоголик. И на работе его ценят, и дома никогда не скандалит». Забегая вперёд, отметим, что, проработав всю жизнь шофёром, он никогда не бывал ни в одном серьёзном ДТП.

Любил Захар заниматься и рыбной ловлей. И удочкой ловил рыбу, бывало, что и бреднем, а иногда даже и сетью с лодки. Было у него и ружьё, немного и охотился. Но охотился больше не на зверя, а на диких уток — благо в пойме Цны и Припяти тогда их водилось очень много. Ещё интересная деталь. Если надо было заколоть кабанчика, сам он этим тоже не занимался, не принимал участия. Приглашал кого из мужчин-односельчан. Признавался: «Если бы из ружья застрелить, да с расстояния, то ещё мог бы. А так — колоть швайкой или резать ножом — нет, это не по мне». Так же и птицу домашнюю. Если надо было зарезать курицу, утку, гуся, он не резал ножом или не рубил топором голову на колодке, а стрелял из ружья. Супруга его потом жаловалась, что по этой причине вся птица у них во дворе пуганая, поймать, хоть бы и хотел, невозможно.