Проводилась и борьба с неграмотностью и малограмотностью в послевоенные годы в деревнях Западной Беларуси. По домам ходили учителя, в основном по воскресеньям, когда люди в большинстве своём не работали и находились дома. И к Скарабеевым приходил некий молодой мужчина из школы учить Анну грамоте. Говорили, что это пионервожатый. Анна с Февронией Шинеловской искажённо называли его за глаза «Паненер рожатый». Анна с Февронией были почти одинакового возраста и немного дружили. И, естественно, никакой грамоте они учиться не собирались. Почему так? Им казалось стыдным, чтобы в таком возрасте — далеко за тридцать — их учили грамоте как малых детей. Стыдным им, скорее всего, казался тот момент, что у них не будет получаться и будут выглядеть глупее малых детей. Поэтому, когда тот парень шёл к ним, а с горки далеко было видно, его узнавали издали и куда-нибудь прятались. И тот никогда не заставал дома ни одну, ни другую. Однажды надо было идти на выборы. И Анна с Февронией пришли на избирательный участок в школу. И оказалось, там, в избирательной комиссии, находился и этот парень — «Паненер рожатый». Узнав их по фамилиям, воскликнул: «О, это ж мои ученицы, оказывается. Наконец-то я их увидел!» И было им несколько неловко, что они всё время прячутся, избегая встречи с ним. А этому человеку надо ходить, искать их, пытаться научить грамоте. А потом он вскоре от чего-то умер, наверное, от туберкулёза. И был ещё совсем молодым парнем, и семью даже не успел завести. Анне же и Февронии было и жалко его, и даже совестно, что так упорно избегали его, прятались постоянно. Человек шёл с хорошими намерениями, тратил своё время, силы, хотел научить грамоте, а они…

Супруга Захара Бондина, Катя, была учительницей начальных классов, она также должна была участвовать в ликвидации неграмотности, как почти все учителя. Одной из её подопечных-учениц была некая женщина, которая жила одна, без семьи. И вот Катя как-то в выходной, в воскресенье, отправилась к ней. В выходной потому, что в другие дни её было дома не застать, та трудилась в колхозе. Подошла Катя к дому той женщины, дверь оказалась незапертой. Вошла внутрь — там темно, ничего не видно, окна занавешены какими-то дерюжками. Тут же в хате испуганно куры взлетели под потолок, которые купались в песке на полу. Пола не было, под ногами просто песок. Этот же песок посыпался на голову учительнице, поднятый в воздух крыльями курей. Наконец кто-то на печке зашевелился. Это оказалась хозяйка. Нехотя слезла, убрала дерюги с окон, сразу стало в хате светлее. И такая она, видно было, уставшая, трудилась не покладая рук в течение всей недели в колхозе, как говорят, свету белого не видя. Вся заспанная, туго соображает, что к чему, зачем эта женщина-учительница пришла и что ей надо. И какая уж тут учёба, до учёбы ли ей в таком состоянии, в таких условиях.

Так что ликвидация неграмотности и малограмотности среди взрослого населения была, пожалуй, не настолько эффективной, как это представлялось в верхах властных структур. Наиболее перспективно было, конечно же, учить детей, достигших школьного возраста. Единственная из детей Скарабеевых, кто вовремя пошёл в школу и успешно окончил курс семилетки, была, конечно же, самая младшая — Марина. Никто ей не препятствовал учиться, как некогда старшим дочерям в своё время. Правда, старшая сестра Анна поначалу её тоже не хотела отпускать в школу. Видно, наслышавшись про Бордиковых, которые своих детей не отдавали в школу принципиально. Но тут вмешалась Вера Бондина. Она была старше за Марину на четыре года и значительно раньше пошла в школу. И она настояла тогда, чтобы и Марину отдали в школу, и она могла учиться. И Марина училась, и при этом очень хорошо, учителя не могли нахвалиться ею, была почти отличницей. Первое время книжки и тетради носила в котомке, сшитой из домотканого полотна, как говорили: «в полотняной торбе». Это было не в диковинку, потому что так ходили в школу почти все дети. Но потом сестра Ева прислала в посылке из Крыма настоящий кожаный школьный портфель. Вот где было радости у ребёнка! Она, может, единственная из класса теперь ходила в школу с настоящим портфелем.

Борис — их единственный брат, как и Ева, уехал вскоре в Крым. Может, ещё и потому уехал, что начал у него проявляться туберкулёз. Видно, дала о себе знать наследственность: ведь его отец тоже в зрелом возрасте заболел и умер от этой болезни. Тогда считалось, что очень хорошо таким больным жить в Крыму, там воздух сухой и жаркий, в отличие от Беларуси — страны болот, низин и сырых туманов. Дескать, крымский воздух действует на лёгкие очень благотворно. Этой же болезнью болели и многие известные люди, например, Антон Павлович Чехов и белорусский поэт Максим Богданович. Тот тоже уехал в Крым с целью лечения, но так и не вылечился, в скором времени умер в одиночестве.

Когда Борис, Ева, или Соня присылали домой письма, то ходившая в школу Марина сама уже могла прочесть их матери и старшей сестре. Она же могла и ответ написать, не надо было к кому чужому теперь обращаться. Однажды она сёстрам и брату в Крым отправила этакое загадочное по своему содержанию письмо. Вместе со старшей сестрой Анной они сочинили вот что. Дескать, в нашей хате теперь живут квартиранты: трое парней. Один белый, другой рыжий, третий — чернявый. «Они нашу жизнь защищают, — писала Марина. — И, если бы не они, нас бы уже давно в живых не было». Там, в Крыму, читали это письмо и ломали голову: что это за такие парни? Откуда они взялись? Неужели это правда? А, оказывается, дело было вот в чём. Агарихина хата, которую они купили и куда переселились из Саноцкой, была в столь плохом состоянии, можно даже сказать, в аварийном, что там уже начали прогибаться балки, грозя обрушить потолок. И внутри помещения пришлось ставить подпорки. Сделал это Степан Бондин: он своевременно укрепил балки деревянными столбами. Когда белили стены внутри и потолок, попытались побелить и эти столбы. Но побелка приставала к ним по-разному. Один забелился хорошо, этот столб условно обозначили «белый, светловолосый квартирант». Другой забелился хуже, проступали рыже-коричневые участки коры, это «рыжий квартирант». Третий был дубовый, потемневший от времени, побелка за него не хотела браться. Его наименовали «чернявым квартирантом». И, естественно, столбы эти спасали жизнь обитателей жилища своим присутствием. Если бы не они, балки треснули бы окончательно, тяжёлый потолок мог рухнуть. Например, ночью, когда бы все спали и могли б погибнуть. Вот такая здесь аллегория была, иносказательность.