Подобным притеснениям со стороны властей подвергались не только Скарабеевы, но и другие жители Кожан-Городка, не пожелавшие вступить в колхоз. Вот как было, например, с Шинеловскими.
По весне колхозное начальство прислало своих людей пахать их огород. Хозяин Макар выскочил из дома и схватился за грудки с одним из представителей начальства. Это был некто по прозвищу Оксентович. Про него рассказывали, что, став активистом при советской власти, приходил на всенощную на Пасху в церковь, стоял, не снимая шапки, и демонстративно курил при этом.
«Ах ты, пастух! — в ярости кричал теперь Макар на него. — При Польше ты кем был? Ты ж у старцы (по-местному — нищий) з торбою ходиу. Ты ж путом хлеб резау (был самым бедным)! А теперь будешь свои порядки устанавливать на моём огороде. Вон отсюда!» Но всё же, несмотря на такое сопротивление хозяина, приехавшим удалось совершить задуманное: колхозная рожь была посеяна на огороде Шинеловских.
Когда настало время жатвы, прислали женщин-колхозниц с серпами. Среди них была и супруга то ли самого председателя колхоза, то ли кого-то из руководства рангом ниже. Те женщины, видно, без всякой задней мысли пришли и стали спокойно жать жито. И только они начали это делать, как хозяин схватил косу и с криком: «А чего вы сюда явились, кто вас звал?!» побежал к ним. Жнеи, поняв, что дело принимает серьёзный оборот, побросали серпы и кинулись наутёк. Макар стал их преследовать. Размахивая косой, он кричал: «Эх, ноги кому-нибудь да отхвачу! Кто последний, всё равно без ног останется!» Женщин охватил ужас; убегали сломя голову. «Быстрее-быстрее, — думалось им, — пока не догнал, иначе — смерть! Этот полоумный готов на всё: и ноги отхватит острой косой, и голову может. Какой ужас! Вон-вон конец поля, успеть бы. Если забежим за проволоку — не тронет, это граница его участка. Только бы успеть!» И надо же было такому случиться. Все успели убежать, и только супруга председателя не успела: запуталась в колючей проволоке. Она рвалась и в отчаянии кричала, но никто из подруг не помог ей выпутаться, освободиться от проволоки. Все убежали, бросив её, как говорится, своя жизнь дороже. А преследователь приближался, вот он уже рядом, уже замахнулся косой… Ох и натерпелась тогда страха бедная женщина. Конечно же, ничего он ей не сделал, не такой уж и дурак была самом деле, но страха нагнал на тех женщин, что мало им не показалось тогда.
За этот поступок его потом судили. Приговорили к нескольким годам тюрьмы. Феврония Шинеловская с двумя дочками осталась одна.
И когда уже срок его тюремного заключения подходил к концу, написал письмо он супруге. Писал о том, что лишился ноги или даже обеих ног, находясь в заключении. И спрашивал: дескать, примешь ли ты теперь меня такого увечного к себе? О присланном письме и его содержании узнали соседи следующим образом.
Как-то Поля Скарабеева, выйдя из хаты, услышала, что кто-то заводит во весь голос по соседству. Когда Скарабеевы переселились в Агарихину хату, то неподалёку жили Шинеловские, затем — Панчуковы, Романчуки и другие соседи. Прислушалась Поля, вроде как Феврония Шинеловская плачет. Да так голосит, как по покойнику. «Ой, что-то, видно, случилось, — встревожилась Поля, — уж не с дочкой ли которой? Не дай Бог, не умерла ли которая из дочек». Быстрее побежала во двор Февронии. И правда: та плачет, заливается горькими слезами.
— Что с тобой? Что случилось? — кинулась к ней Поля.
— Ой, Макар… — не в силах выговорить, простонала Феврония и пуще прежнего залилась слезами.
— Что Макар, — не поняла Поля, — умер? Убили в тюрьме?
— Ой, не-е-е… Ой, письмо прислал…
— Так, — обрадованно заключила Поля, — и что пишет?
— Ой, — вновь залилась слезами Феврония, — пишет, что ноги нема уже, ногу ему там в тюрьме оторвало…
— Тьфу ты! — в сердцах выругалась Поля. — Ну и что? Поэтому надо тебе так плакать? Будет без ноги. Живут же люди и без ноги, и без обеих, и что тут такого.
— Ой, як же он без ноги буде, — всё никак не могла успокоиться Феврония.
Ей думалось, наверное, так: «Грозился ноги косой отрезать тем женщинам, вот и сам лишился конечности. Всё правильно, всё сходится».
Раздосадованная такой бабьей глупостью Поля пошла к себе домой. А ближе к вечеру уже сама Феврония прибежала к Скарабеевым. Взволнованно-испуганная стала рассказывать.
После визита тогда Поли она немного успокоилась и пошла в хвойки насобирать ломанья, то есть мелких дровец, чтобы вытопить печь. И вдруг увидела мужчину с деревянной ногой, который присел на пенёк отдохнуть и при этом раскуривал самокрутку. Увидев Февронию, он жестом руки стал подзывать её к себе. Она же испугалась и убежала. И тут же отправилась сразу не домой, а к Скарабеевым. Взволнованная и испуганная стала просить Полю сходить посмотреть: может, это Макар уже вернулся из мест заключения, сидит в хвойках, отдыхает, не решается заявиться домой. Поля тут же пошла посмотреть. Оказалось, это Петель, который ещё до войны лишился ноги. Умаявшись ходьбой, он присел на пенёк отдохнуть и выкурить самокрутку.
А вскоре и сам Макар вернулся из мест лишения свободы: жив, здоров, с обеими ногами и руками.
— Как? — воскликнула Феврония, увидев его. — А ты же писал, что инвалидом придёшь домой!
— A-а, это я так, чтоб проверить тебя, как подобно с фронта писали письма, таким образом проверяли своих жён, их любовь и верность. И песня такая есть даже…
Сказать по правде, жили они плохо, отношения взаимные были у них не самые лучшие. Он её часто бил за любую провинность. Почему так? Кто его знает? Может оттого, что, рассказывали, Феврония Макара отбила некогда у своей больной сестры. Сначала Макар ведь был мужем сестры Феврониной. Но та заболела чахоткой и ещё была живой, а Феврония уже начала «зажигать» с её мужем.
Нужно сказать, что Скарабеевы хоть и не состояли в колхозе, но работы на благо колхоза не чурались. Степан Бондин, будучи бригадиром полеводческой бригады, бывало, и их привлекал выполнять какие-нибудь работы. Например, жито жать серпами, когда была неуправка. И Скарабеевым к подобной работе было не привыкать, тем более своего поля такого большого теперь уже не было. Можно было и колхозу помочь по просьбе Степана и Елены. И в таком случае считали, что работать, трудиться — не грех, и зла не держали на колхозное начальство, на советскую власть за все те разорения. Только вот считали, что записываться нельзя, нельзя фигурировать ни в каких списках. Поэтому все отработанные трудодни записывали на Степана и Елену. Потом уже те с ними за это рассчитывались сами.
Когда, бывало, по воскресеньям и праздничным дням Анна шла в церковь, её подруги-ровесницы в это время собирались идти в колхоз на работу. Как-то проходила возле дома одной своей знакомой, та стояла в калитке своего дома. Анна предложила ей пойти в церковь:
— Мане, ходи в церковь.
— Куда я пойду, — как будто огрызнулась та, — унь Аркадё (один из бригадиров) сейчас будет ходить по дворам, в колхоз сгонять всех.
Анна пошла себе дальше, а та осталась стоять, дожидаться, пока «Аркадё» придёт и погонит её на работу. И Анна, посмеиваясь про себя, рассуждала: «И зачем стоять, ждать, чтоб тебя гнали? Если тебе самой хочется идти туда, то иди, не дожидайся, когда тебя погонят. Если же ты не хочешь идти в колхоз на работу, то куда-нибудь спрячься, уйди с глаз долой, например, отправься в ту же церковь…» Единственное, чем можно было объяснить такое поведение: той женщине просто хотелось, чтоб «Аркадё» пришёл и лично её стал гнать на работу в колхоз. Тогда можно было бы попрепираться, подразниться с ним. Например, он говорит:
— Маня, иди в колхоз.
— Ай, не пойду, — отвечает та.
— Ах, ты не пойдёшь?! — начинает возмущаться бригадир. И тут же хватается за палку. — Тогда я тебе покажу сейчас…
— Ну всё, я иду, успокойся, что ты, — хитровато улыбаясь, спешит заверить та.
Бригадир успокаивается и собирается идти дальше. Но Маня, засмеявшись, вдруг вновь объявляет, что в колхоз она не пойдёт сегодня.
— Что? — приходя в ярость и размахивая палкой, пытается приблизиться к ней бригадир.
— Та нет-нет, я пошутила, — тут же поспешно идёт на попятную Маня. — Я иду уже, — и делает вид, что уже выходит за ворота.
Бригадир опускает палку, поворачивается и уходит. Но через какое-то время, оглянувшись, видит, что та по-прежнему стоит у своих ворот. Он грозит ей издали кулаком. Та со смехом и как бы нехотя медленно направляется в сторону колхозного двора.