Прошло год-два, и Агариха со своим семейством вернулась из Кургана. Не прижились они там, не понравилось. Построили себе жилище, в общем-то, недалеко от своей бывшей старой хаты, внизу под горой. Стали жить по соседству со Скарабеевыми. Отношения как будто и неплохие были сначала — соседские. Но вскоре выяснилось, что участок земли под огород у семейства Агарихи теперь оказался значительно хуже, чем был прежде, да и по размеру меньше. И начали они зариться на свою бывшую землю, утверждать, что якобы Скарабеевы ею незаконно владеют. На резонное возражение, что, дескать, вы же продали нам и хату, и огород, Агариха говорила так: «Я землю не продавала, продала только хату. Земля по-прежнему моя». «Но как же, только хату, — думалось Скарабеевым, — именно из-за такого завидного куска земли мы и решились на эту покупку. Только одну хату мы б в жисть не покупали. Кому нужна была сама по себе эта развалюха, что вон пришлось подпорками подпирать балки, иначе потолок рухнул бы. Кто польстился бы на такую хату? Это уже как в нагрузку за хороший участок земли, и только… Потому что и зимой в ней холодно, не согреться…» Оно и понятно: старьё есть старьё. Этот конфликт с претензией Ионовичей на свой бывший участок пахотной земли затянулся надолго, он этак тлел, то временами обостряясь, то затихая.
Фрося Ионовичиха, или Агариха, была почти ровесницей Поли, может, на пару лет младше. А вот супруг её, Игнат, был значительно моложе. Женился на Фросе он, будучи ещё совсем молодым парнем, юным даже. Фрося же к тому времени была, скажем так, девушкой в годах. Игнат почти до самой женитьбы всё ещё пас коров. Как мы уже упоминали ранее, основное занятие мальчишек, подростков и даже юношей в ту пору было — пасти скот. Фрося, зная, что будет выходить замуж, попыталась навести справки у хозяйки, чей скот он пас в то лето: «Как там наш Игнат?» И та без всякой задней мысли, возьми да и скажи: «Вон на коровах верхом всё время катается» (озорничает на пастбище — слишком уж юн).
У Игната было несколько сестёр, все старше его и ещё незамужние. Видно, они не очень одобряли брак своего младшего брата. И когда невестка Фрося поселилась у них в доме, недолюбливали её. Она же привезла с собой, как было положено, куфар-сундук с приданым. И он был настолько тяжёл, что несколько крепких мужчин его с трудом сняли с воза и внесли в хату. Считалось, тяжесть сундука свидетельствует, что у невесты припасено много всякого добра, то есть невеста богатая. Сестёр Игната очень интересовало — что же у неё там в сундуке, что он оказался таким неподъёмно-тяжёлым. И однажды в её отсутствие они всё же вскрыли куфар и посмотрели его содержимое. И оказалось, что никакого добра-богатства там не было, а лежали большие камни-валуны, которые и придавали этому куфру вес. Правда это или досужий вымысел — нам неизвестно.
У Фроси с Игнатом вскоре родился сын, назвали Яковом. И это был единственный ребёнок, больше детей у них почему-то не было. Фрося на людях была очень речистой, язык был подвешен неплохо. Умела и рассказать, что интересно; для содержательности, красочности могла, как говорили, и с три короба наврать. К мужу относилась не слишком уважительно, при случае могла даже и побить его, может, оттого, что была значительно старше годами. Например, могла побить, как рассказывали, за то, что съел её любимое лакомство — горелики, или горелки. Это сверху подгоревшая на огне картошка. Например, ставили вариться в печку картошку в горшке, чугунке или даже кастрюле. Накладывали её с верхом, но крышкой не закрывали. От открытого огня верхние картофелины подгорали, верх их становился чёрным как уголёк. И вот Фросе такой картофель очень нравился, был любимым её лакомством. Видно, нравился он также и супругу Игнату, потому что, случалось, он съедал его первым. Или же делал это нарочно, чтобы досадить супруге. За это она могла его и побить. И даже, утверждали сёстры Игната, её золовки, рассердившись, не просто била супруга, а побьёт, свяжет и закатит под кровать. И те, приходя к ним домой, не раз наблюдали такую картину: связанный Игнат лежал под кроватью.
Сама же тоже жаловалась на золовок. Был как-то период, когда муж Игнат дома отсутствовал. И в войну его дома не было. (Агариха — та, которая перед немцами сказалась больной, произнося: «Кран к-кранк».) Иногда звучала такая фраза: «Был в плену», но как и где, непонятно. Или его ещё до войны успели призвать на службу и, участвуя в боевых действиях, попал в плен. Или же его призвали ещё до прихода советов в 1939 году в польскую армию, неизвестно… Только была почему-то Фрося одна и маленького Якова, уходя куда-нибудь по делам, отводила к тёткам — сёстрам Игната. «Прихожу, — говорит, — обратно, дело было зимой, а он бегает вокруг хаты раздетый». Дескать, тётки взяли и выгнали его из дома на улицу. Также она рассказывала, что в отсутствие мужа в зимнюю пору не было дров у них, не было чем топить печь. Ей самой надо было добывать дрова. И повадилась она тогда ломать плот у какого-то заможного хозяина, разбирать его изгородь-плетень. Тот однажды выскочил из дома — и к ней. Хотел уже драться, но вдруг увидел, что она по снегу, по морозу босиком сюда пришла. И такое его тогда охватило чувство жалости и сострадания, что он сменил гнев на милость и сам этот свой плетень стал ломать. Наложил ей в дерюжку и сам же подсобил взвалить ей на плечи: неси, мол, топи печь, грейся. Дескать, вот так было, что чужие люди над ней сжалятся, а родные сёстры мужа даже и близко ничем не помогали, ещё и ребёнка выгонят на мороз раздетого, разутого. Хотя в эти её рассказы мало кто верил, слишком они были какими-то неправдоподобными. Знали, что она здорово умеет присочинить.
Однажды Поле пришлось с Фросей Ионовичихой вместе отправиться, скажем так, просить милостыню. А было так. Уже после войны случился какой-то год неурожайным и потому голодным, есть было нечего. Поля и Фрося решили попробовать пойти по людям в другие сёла, авось удастся раздобыть из съестного. Решили не вместе, а по отдельности заходить в хаты и просить подаяние.
Вот заходит Фрося и начинает: «Ох, вы ж мои хорошие! Ох, если вы нам не поможете, то мы с голоду погибнем. И идти уже больше некуда. Только вы нас и выручите!» И так разжалобит, произведёт впечатление на тех хозяев, что в любом случае выйдет от них не с пустыми руками. Она умела придобриться, была как артистка в подобных ситуациях. Вот заходит Поля в хату. Там хозяйка как раз достаёт из печи большой чугун с варёной картошкой. Поля просто начинает спрашивать: дескать, может, что у вас есть из продуктов, не дали бы вы нам немного. Объясняет, что, мол, голодаем и всё такое. Хозяйка в ответ недовольно:
— A-а, много вас тут таких шляется. На всех вас не напасёшься.
Полина постояла, неловко потопталась и, решив не сдаваться, продолжала:
— Может, хоть кусок хлеба есть, то дайте.
— Ага, хлеба, — нашлась тут же хозяйка, — а хлеб что, даром достаётся? Самим есть нечего, а тут ещё ходят всякие, готовы изо рта последний кусок вырвать.
— Да вон у вас картошки огромный чугун, можно ж дать хоть пару картофелин, — обратила Поля её внимание, чем ещё больше разозлила хозяйку.
Та со злостью бросила:
— А тебе какое дело, что у нас есть! Нечего шляться, попрошайничать, надо своё иметь! А то попривыкли: работать не хотят, а ходят — дайте им… Пусть бы мне кто так дал.
Полине подобное было слушать ужасно стыдно. Она выскочила оттуда вся красная от стыда. И решила больше никогда не ходить попрошайничать. Лучше голодной сидеть, чем со стыдом выслушивать подобные упрёки.
А однажды с Фросей из Лахвы в Кожан-Городок домой шли Анна и Соня, которая тогда была ещё подростком. Конечно, есть хотелось всем им троим. И вот по дороге повстречался им мальчишка-пастушок, примерно ровесник Сони, который уплетал за обе щеки краюху хлеба. Фрося Агариха тут же подошла к нему и сказала: «Ой, сыночок, коб ты здороу быу, дай и этой девочке хоть кусок хлеба, поделись с нею. Бачыш, як она уже совсем ослабела, едва ноги переставляе, и до дому не дойде». И тот послушно переломил краюху надвое и протянул Агарихе. Та, когда отошли несколько подальше, этот кусок разделила ещё на три части: себе, Анне и Соне.
В связи со всем этим возникает вопрос: почему у одних просить подаяние получается легко и непринуждённо, а другим стыдно и неловко? Здесь, конечно, нужна известная доля некоего артистизма, актёрства. Тогда будет возникать ощущение, что это уже не я сам выпрашиваю, этакий жалкий и несчастный, а просто играю такую роль. И даже если ничего мне не дадут, отругают или даже выгонят взашей, то «удар» придётся как бы не по мне, а по этой маске, личине, которую я якобы надел на себя в тот момент.
Если же к подобному относиться слишком серьёзно, прямолинейно, то неудача, отказ или пристыжение сильно заденут твоё самолюбие. Вот почему у других это не получается: они подходят к этому слишком серьёзно, прямолинейно. А здесь должна быть некая доля актёрства, игры и даже лукавства.
Сын Фроси — маленький Яков, вспоминала потом Ева Скарабеева, когда бывали у них в хате на вечёрках, среди зимы задавал матери какой-то странный вопрос: «Мамо, а через сколько часов лето будет?» Что интересно: не через месяцев, недель или даже дней, а именно — часов. На что мать, отмахиваясь от глупого детского вопроса, отвечала: «Ой, сыночек, не знаю, не знаю».
Будущая жена Якова, Вера, была родной сестрой Максима Симонова, друга Бориса, в детстве дружила с Евой и Соней. Про неё тоже много чего рассказывали интересного. Например, однажды в детстве был такой случай. Зимой отец её ездил за дровами. Возвратился вечером домой, вошёл в хату и положил на лавку топор. Металл топора за целый день намёрзся на морозе и в тёплом помещении сразу же стал белым от инея. Вера, будучи девчушкой любопытной, сначала потрогала этот побелевший металл пальцем, а потом взяла и приложила к нему язык. И язык сразу же прилип, так что и не оторвать. Единственное средство, как спасти ребёнка в такой ситуации, — лить на железо топора тёплую воду. Но тёплой воды, как назло, тогда в хате не оказалось. Что делать? Ведь в то время воду можно было согреть, только растопив печь. Но это же очень долго — пока её растопят дровами, да пока вода согреется, без языка ребёнок останется за это время. И пришлось кому-то из взрослых в таком случае мочиться прямо на топор, чтобы спасти ребёнка. Рассказывали, что Вера учила собаку петь. Многие не верили этому, но Ева Скарабеева сама была свидетелем. Запевает, например, Вера песню «Распрягайте, хлопцы, кони». И собака действительно в такт этому мотиву начинает подвывать. Вот так было.
В своё время Вера вышла замуж за Якова Ионовича. Муж её ездил в Лунинец, работал там шофёром, а она оставалась дома со свёкром и свекровью. Зимой те отправлялись за сеном, за дровами. Не лошадью, а так — брали санки в руки и везли их самостоятельно — туда порожняком, обратно — с грузом. Когда были организованы колхозы, лошадей у людей уже не было, не разрешали держать. Брали они и невестку с собой, чтоб помогала. Первое время и она отправлялась с ними, а потом что-то стала недомогать. Однажды собрались они, как обычно, ехать за сеном. А сено теперь в зимнюю пору добывали так. Когда колхоз возил грузовиками и тракторами сено с сенокоса себе на колхозный двор, то, не слишком хорошо увязанное, оно на ухабистой дороге, случалось, падало. Где по чуть-чуть, а где и целая охапка могла упасть. «Охотники за сеном» его тут же подбирали, сгребали граблями и укладывали на свои санки. За целый день таким образом сена можно было и насобирать. Так вот, собрались тогда свёкор и свекровь Веры за сеном, а невестка что-то совсем занемогла: обвязала голову платком, легла в постель, стонет, головы поднять не может.
«Ну, совсем разболелась, — решили родители мужа, — отправимся сами; бедная невестка, сегодня ей как-то особенно нездоровится». И отправились. Уже далеко успели отойти от дома, но вынуждены были вернуться: хватились, что верёвку забыли, нечем груз будет увязывать. И то ли зашли в хату, то ли решили глянуть в окно: дескать, как там бедная невестка. И были очень удивлены: она за это время уже успела растопить печь, достала сало, яйца, сметану, тёрла картофель, чтобы приготовить себе картофельную бабку. Оказывается, прикинулась больной, а сама в их отсутствие решила хорошо отдохнуть и вкусно поесть.
Впоследствии про неё в местечке говорили так: дескать, если встретишь Веру, идущую из центра села, и спросишь у неё, открыт ли магазин, и она будет уверять, что открыт, знай, смело можно разворачиваться и идти обратно: в действительности магазин будет закрыт. Если же скажет, что закрыт, мол, зря не идите, в таком случае магазин обязательно будет работать.
Вот с ними-то, с этой семьёй, у Скарабеевых, по возвращении тех из Кургана в Кожан-Городок, вышел конфликт из-за земли, из-за огорода.