Одно время, сразу после войны, Ева и Соня были устроились на железную дорогу в Лунинце. Занимались там подсыпкой железнодорожного полотна. Подъезжала мотодрезина, груженная балластом. Наверх садилась бригада путейцев в оранжевых жилетах. В основном молодые девушки и парни, да среди них один или два опытных рабочих постарше. Приезжали на участок, требующий ремонта, брали в руки лопаты, подсыпали в необходимом количестве балласт. Затем специальными подбойками подбивали, утрамбовывали этот грунт. Вновь садились на дрезину и ехали дальше. Было весело вот так вот ехать, дружно, сообща работать, девушки пели по дороге. Там Ева и Соня познакомились с Антониной Дребской. Но работали они там непродолжительное время. Эта работа оказалась сезонной. Только на летний период набирали большую бригаду рабочих-путейцев, потом её расформировывали.

После этого Ева и Соня устроились работать в Микашевичи на фанерную фабрику подсобными рабочими. Из лесопильного цеха надо было отвозить вагонеткой опилки, щепу, обрезки досок (ополки). Вагонетка была на железных колёсах, и катить её надо было по специальным рельсам.

Снимали в Микашевичах квартиру. Сначала порознь жили. Ева с некой Костуней у одной еврейки, а Соня — на квартире у Шоса — какого-то служащего или мастера с той же фабрики. В выходные ездили рабочим поездом домой в Кожан-Городок. А после работы приходили друг к другу в гости: Соня к Еве, Ева к Соне. Когда Соня приходила к Еве, и они сидели разговаривали, то еврейка-хозяйка, чтобы они праздно не болтали, находила им тут же какую-нибудь работу. Например, приносила и ставила перед ними решето с куриными перьями и заставляла их рвать пух. Отделять от грубых стержней мягкий пух, который потом шёл на изготовление подушек или перин. Она при этом говорила: «Не сидите, девчата, без дела. Что-нибудь делайте. Нате, вот вам будет работа». И подавала решето с перьями. Видимо, полагая, что таким образом она воспитывает в девушках очень полезное качество — трудолюбие, не давая развиваться пороку праздности.

Со временем Ева и Соня решили поселиться вместе. Дом у Шоса был большой: кроме Сони и других девушек, которые там квартировали, нашлось место и для Евы. Соня поговорила с хозяином, и тот согласился, сказал: «Пусть и сестра переходит сюда жить». Еврейку предупредили заблаговременно, что Ева от неё скоро съедет на другую квартиру. Та, скрепя сердце, нехотя, но всё же согласилась: мол, я понимаю, вы сёстры, вам надо вместе жить, тут ничего не попишешь. «Но ты, Кастуня, — говорила подчёркнуто на «а», — останешься у меня жить по-прежнему». Мол, куда это годится: лишиться обеих жилиц сразу. И вот в назначенный день Соня пришла за сестрой. Стали собирать вещи. Хозяйка-еврейка не переставала в это время внушать второй жилице: дескать, ты не забыла, что останешься со мной? Та молча слушала, не возражая и не соглашаясь. И вот наконец всё собрано. Девушки взяли вещи, попрощались с хозяйкой и вышли за двери. Разом с ними встала и Костуня, взяла заранее приготовленные вещи и пошла. «Кастуня, куда ты? — испуганно закричала еврейка. — Ты ж остаёшься здесь, мы договорились!» Та, ни слова не говоря, не реагируя на слова всполошившейся хозяйки, догнала сестёр и пошла вместе с ними. «Кастуня, Кастуня! Вернись! Я сказала, вернись!» — не унималась хозяйка. Но Костуня даже и ухом не повела, ни один мускул не дрогнул в лице девушки, молча, как ни в чём не бывало шагала с сёстрами рядом. Пришли они вскоре к Шосу на квартиру, и он принял обеих, благо места хватало. Ему ещё и лучше — чем больше постояльцев, тем больший доход будет.

У Шоса было весело, жило много девушек на квартире. И спали они кто где: кто на кроватях, а кто — по нескольку человек вместе — на полатях. Или, на местном наречии, полик, сделанный из досок возле печки. Этот полик делался и для того, чтобы спать, и для того, чтобы легче было взбираться на высокую печь. У хозяина Шоса был малолетний сынишка — баловник, шалун — лет четырёх-пяти. И когда девушки ложились спать на том полике, он взбирался на печь и прыгал на них. Такое было у него развлечение. И это было для девушек довольно неприятным: хоть и малолетний ребёнок, но, когда с печки брякнет на тебя, испугаешься, да и больно ведь. И никак девушки не могли найти на него управу, такой шалун, баловник был. Его бы хорошенько отшлёпать за такие проделки. Но, наверное, не решались. Всё-таки хозяйский сынок, да и не просто хозяина квартиры, а ещё и некоего начальника на фабрике. Родителям, может, и жаловались на его поведение, и те как-то пытались приструнить. Но не помогало: тот, видно, не боялся, не слушался родителей.

Какое-то время так жили и работали вместе Соня и Ева. А потом Ева уволилась с этой фабрики и засобиралась в Крым. Тогда многие из белорусов ехали туда на заработки, да и на постоянное жительство переселялись. Пока ещё колхоз не утвердился окончательно в Западной Беларуси и всех не закабалили, можно было уезжать со своих мест куда хочешь. Позже этого сделать было уже нельзя по той причине, что введено было так называемое сталинское крепостное право. Сельские жители в то время стали как бы прикреплёнными к колхозу, к земле, их лишили паспортов. А без паспорта куда ты особо уедешь! Но этот период «сталинского крепостного права» для Западной Беларуси был не столь продолжительным. Где-то с начала 1950-х, когда стали укрепляться колхозы, и до смерти Сталина в марте 1953 года. После это право так жёстко уже не действовало, и сельские жители получили возможность переселяться в города.

Когда Ева уезжала, был конец лета 1952 года. Крым очень хвалили, говорили: там хорошо жить, туда все едут. Дескать, настолько богатый край, хорошо живут люди. Например, когда жарко, то воды там не пьют, чтобы утолить жажду, а пьют вино. Представлялось это так: стоит бочка с вином посреди улицы, и любой желающий подходит и может зачерпнуть кружкой и утолить жажду. Анна, наслушавшись подобных разговоров, советовала Еве: «Ну, если там будешь, то и ты воды уже не пей, а лучше вино». Впоследствии, вспоминая этот «дельный» совет Анны, смеясь, говорили: «Если бы и вправду Ева так поступала, в два счёта можно было бы спиться и стать алкоголиком». Ведь тогда деревенские люди, пожалуй, толком и не знали, что такое вино. Считали, что просто некий благородный, очень хороший напиток.

На дорогу Ева тогда взяла с собой пару испечённых просняков (пресных лепёшек), да в глиняный горшочек положили ей домашнего коровьего масла, сверху закрыв капустным листом. Забралась она тогда в вагоне на верхнюю полку, да так и просидела там до самого Крыма. Кроме неё, туда ещё ехали какие-то дядьки из Кожан-Городка на заработки. Она их и должна была держаться, мол, они тоже туда едут, вот и ты будешь с ними. С полки глянет вниз: здесь ли ещё те, не сошли где-нибудь? Нет, сидят, значит, можно спокойно дальше ехать. А где тот Крым, когда он будет, сколько ещё до него — понятия не имела тогда.

Когда Ева уезжала из дома, тогда конь их сорвался с привязи на пастбище и прибежал домой. Ева очень любила того коня, и он ей отвечал взаимностью, никого он так не слушался, как её. Почему он тогда сорвался с привязи и прибежал домой? Чего ни до, ни после никогда не случалось. Ясно было: потому что Ева уезжала, и он это почувствовал, прибежал проститься с нею, последний раз увидеть. Правда, уже не застал её дома: уехала, потом ей рассказывали об этом. Так больше она никогда того коня и не увидела. Его впоследствии украли.

Уже в отсутствие Евы Поля с остальными детьми поехала где-то аж под Микашевичи за желудями, там были большие леса, дубравы. А жёлуди являлись очень хорошим кормом для свиней. Осенью, когда созревали жёлуди и падали с дубов, их собирали и кормили свиней. Путь туда был неблизкий, поэтому отправлялись на несколько дней. Смотреть за домом, ухаживать за скотиной оставалась Анна, а остальные ехали. И, когда уже наберут достаточное количество желудей, только тогда возвращались домой. Жили там на хуторе у знакомых. А именно — у тёщи Емельяна Монзака; он женился на девушке из тех мест и забрал её в Кожан-Городок, а тёща с младшими детьми оставалась жить там на хуторе. Звали тёщу Маня, муж её оставил вместе с детьми и ушёл к другой женщине. Потом от той к следующей, и ещё куда-то, и так след его затерялся, никто не знал, где он находится. Получалось: и у Поли, и у Мани не было мужей, у одной ушёл на сторону, у другой — погиб на фронте, хоть Поля не хотела верить и считала, что он живой. И однажды, узнав, что в какой-то деревне или хуторе есть очень хороший гадатель-знахарь, отправились туда. Тот дядька сначала спросил их имена, потом имена мужей. Долго читал какие-то заклинания, смотрел даже в комин (дымоходную трубу). И наконец заявил: мол, твой муж, обращаясь к Поле, который якобы погиб на фронте, но на самом деле жив, он скоро вернётся, жди. Но так как он далековато, то, может, в течение нескольких дней придёт. «А твой, — он обратился к Мане, — здесь близко находится, возвратится очень скоро. Я так сделал, что он уже пошёл к тебе, — заверил тот знахарь, — не успеешь дойти до дома, как он уже тебя будет ждать там». Женщины очень обрадовались такому результативному визиту к знахарю: вот это да! Оказывается, всё будет в наилучшем виде! И, конечно же, довольно щедро расплатились с ним. Не столько деньгами, сколько продуктами. И на словах не переставали благодарить его. Особенно старалась Маня, и тот на прощание ей пообещал: «Ну, Манечка, сегодня же порадуешься!» Дескать, не успеешь прийти домой, как он уже будет тебя дожидаться там. Женщины и верили, и не верили сказанному, но летели обратно как на крыльях. «Может, и правду он сказал, — думалось им, — ну невозможно же так убедительно говорить, если ничего на самом деле не знаешь. Ну должны же вернуться мужья, раз он так заверил». А когда пришли к себе домой, то увидели, что ничего и близко там подобного нет. Оказалось: самый обыкновенный шарлатан и пройдоха тот дядька! И в семье Скарабеевых с тех пор фраза: «Ну, Манечка, сегодня же и порадуешься» стала крылатой. Если где-то уж слишком быстро и легко обещали положительный результат, в таком случае, смеясь, Скарабеевы говорили: «Ну, Манечка, сегодня же и порадуешься».

Так вот остановились, как обычно, в доме Мани, а на следующий день отправились собирать жёлуди. Коня стреножили и пустили пастись здесь же, в дубраве. А когда спустя время хватились, его уже нигде не было. Звали, искали, тщетно: как в воду канул. Ясно было, что увели, украли. Обратились к участковому. Тот вёл расследование, поиски. И в конце концов заявил: мол, коня вашего вы не найдёте, даром не ищите, его здесь нет, куда-то далеко отправили. Так и пришлось им возвращаться домой несолоно хлебавши: конь пропал. Было подозрение, что его украл кто-то из местных, а потом продали в соседний район. Участковый якобы и знал, чьих рук это дело, но те, видно, его задобрили, подпоили, и он не стал их выводить на чистую воду. Так и сошло всё с рук. С того времени Скарабеевы остались без коня в хозяйстве. Но со временем его у них всё равно отняло бы государство. По советским законам частнику не полагалось иметь собственную лошадь в хозяйстве. Пожалуй, была какая-то льгота, послабление для инвалидов. Те ещё могли держать лошадь в своём хозяйстве. Остальным не разрешалось. Если надо обработать приусадебный участок, членам колхоза мог лошадь выделить колхоз. А единоличникам — извините, ничего не положено, так как они не подчиняются советским законам. «Как хотите, так и обрабатывайте свой огород, это уже не наши проблемы», — говорили им представители власти.

Того коня, как мы уже говорили, Ева после своего отъезда в Крым больше уже и не видела. Будучи в возрасте, ей в книгах духовного содержания удалось прочесть. Некоему старцу было видение, что в мире ином, в Райских садах, он видел вдали бесчисленные стада животных. Удивился и спросил: «Что делают они здесь?» И ему был ответ: дескать, это всё творение Божие. «Неужели ты думал, что Бог Своё творение подвергнет уничтожению? И для него тоже приготовлено место здесь, в Раю». И Ева тогда говорила: «Из животных, если и правда это, так я на том свете хотела бы увидеть того нашего коня, так мне было жалко, что он пропал!»