Вскоре после войны началась и коллективизация сельского хозяйства. Наличие колхозов, скажем так, это неотъемлемый атрибут советской власти. Естественно, рано или поздно это ждало и западно-белорусские земли. Этот процесс — обобществление земли и имущества крестьян — начался было ещё в 1939 году при первых советах. И даже было создано тогда несколько колхозов в этих местах: один в деревне Цна, другой — в Дребске. Но просуществовали они недолго, были, так сказать, только в зачаточном состоянии, как грянула война. Естественно, про колхозы пришлось забыть. И вот теперь за коллективизацию взялись всерьёз и по-настоящему. Удивительно даже, что где-нибудь ещё в 1944 году, сразу после освобождения Беларуси, за это дело почему-то не брались. А только спустя такое в общем-то продолжительное время: лишь в конце 1948-го — начале 1949 года. А по некоторым сведеньям, только в начале 1950-х годов. Что-то, видимо, мешало властям в той местности заняться этим вопросом сразу же по окончании войны. Но, что интересно, даже в это время — в конце 1940-х — начале 1950-х — ещё не было принудительного «загона» в колхоз местных жителей, и землю пока у них не отбирали. С чем это связано? Скорее всего, что колхозам первым делом отошла земля польского пана, который бежал из этих мест в 1939 году. И этой земли на первых порах колхозу хватало. Но постепенно начали отнимать землю и у населения, заставлять вступать в колхоз всех жителей сельской местности.

Со временем всем жителям Кожан-Городка хочешь не хочешь пришлось вступить в колхоз. Кто-то, может, и охотно это сделал, а кто-то и не совсем. Степан Бондин, например, даже стал бригадиром полеводческой бригады. «Наверху» ему сказали: «Если ты пойдёшь в колхоз, то за тобой многие пойдут. Поэтому ты должен вступить первым». И он вступил, чтобы не подвести тех, кто был о нём такого, казалось бы, лестного мнения. Почему ему было оказано такое доверие властями? Главное, он был человек безотказный, притом на виду у всех, как позже это стало называться — общественный. В войну был связан с партизанами. Да ко всему прочему и больших наделов собственной земли не имел, вступая в колхоз, терять, в общем-то, было нечего. По этой же причине — малоземелья — по роду занятий относился больше к пролетариату, нежели к крестьянству. Работал то на распиловке леса, то в рыболовецкой артели, на своей собственной земле гораздо меньше. Степану Бондину в качестве поощрения власти выделили даже лес на строительство новой хаты. Этот лес надо было своими силами спилить, вытрелевать на дорогу. Свезти на пилораму, обрезать, доставить к месту строительства и там уже начинать строить новую хату. Техники тогда никакой не было, и всё это приходилось делать вручную: трелевать и вывозить на лошадях, пилить ручными пилами. Для этой цели Степан одолжил у Поли Скарабеевой коня, своего уже не было, пришлось отдать колхозу. Конь был ещё молодой, только недавно объезженный. Это был жеребёнок той строптивой кобылы, которую увели немцы, когда она паслась на выгоне при их отступлении. И когда лес трелевали от места лесоповала к дороге, а это очень трудная, напряжённая работа, то получилось, что надорвали коня. В семье Скарабеевых коня очень жалели и по этому поводу говорили: «A-а, понятно: чужого коня кому жалко, выжали из него всё, что можно».

Не вступили в колхоз только несколько семей в Кожан-Городке. Это Скарабеевы, Панчуковы, Шинеловские, Бордиковы, да ещё, может, кто. Причины тому были разные, но основная та, что советская власть — безбожная, богопротивная власть, и по возможности надо стараться ей не подчиняться. Прошёл слух: кто вступает в колхоз, тот продаёт душу дьяволу. То есть запись в колхоз равносильна якобы той самой печати антихриста, о которой говорится в Священном Писании. Вот так и не меньше. Например, Бордиковы в своём отрицании советской власти пошли ещё дальше. Они считали, что не только нельзя записываться в колхоз, но не надо также и детей отдавать в школу, где учат безбожию. У них было много детей, наступало время очередному ребёнку идти в школу. Родители его, естественно, не отпускали. Доходило до того, что приезжали представители власти и забирали ребёнка. И отправляли его учиться в интернат. Подрастал следующий, и всё повторялось. И так, пока не забрали у них всех детей. Видимо, объясняли они для себя это так: «Детей отдавать в советскую школу грех — это однозначно. Мы и не отдаём добровольно, власти их сами у нас отнимают. Что мы сделаем. Здесь мы уже бессильны сопротивляться. Значит, мы исполнили свой долг, сделали что могли, в остальном мы не виноваты». Если порассуждать, то в этом можно усмотреть некое даже умывание рук: дескать, только себя оправдать, а дальше хоть трава не расти. Мол, мы с себя вину сняли, а что будет с нашими детьми в дальнейшем, для нас не столь важно, нас это мало интересует. Не разумнее ли было бы в этой ситуации детей оставить при себе, чтоб они жили дома, отпустить их в школу. Там же в школе их пусть учат чему угодно, а дома воспитывать их по-своему: учить вере в Бога, соблюдению заповедей, внушать быть добродетельными и всё в этом духе. Не больше ли было бы пользы пойти по такому пути?

Панчуковы своё невступление в колхоз объясняли ещё и тем, что у них некому работать будет там. Хозяин Устин Панчуков уже был в довольно немолодом возрасте, его даже на войну не взяли по этой причине. Хозяйка должна была ухаживать за больными дочерями: две дочки лежали парализованные, прикованные к постели. Шинеловские нежелание быть в колхозе объясняли и «антихристом», и некий особый активный дух противления, несогласия с власть предержащими был у хозяина, такой уж характер имел. В то же время были они бедняками, никогда своей земли не имели в достаточном количестве. Поэтому в местечке о них говорили, что не привыкли те работать, «гультаи», потому и не захотели в колхоз.

Скарабеевым трудолюбия было не занимать. Поэтому основная причина отказа от колхоза — «антихрист», скажем так: боязнь греха. Поля постоянно чувствовала за собой некий грех. Якобы что отбила, увела мужа у законной супруги, которая к тому же ещё являлась и больной. Мол, стала жить с её мужем сама, невенчанная, нерасписанная, и иметь от него детей. А тут с вступлением в колхоз маячила перспектива ещё и окончательно погубить свою душу, продать её диаволу, антихристу. «Нет уж, ни за что! — думалось, наверное, Поле. — Хоть в этом да не уступить!» А потом, наверное, появилась и обозлённость на эту власть, когда те стали притеснять единоличников, не покорившихся им, вредить всячески этим людям.

Когда Борис пришёл из армии, в то время коллективизация в Кожан-Городке и в других сёлах Лунинецкого района вступила в активную фазу. То есть уже начинали принуждать вступать в колхоз тех, кто ещё до сих пор этого не сделал, и отбирать землю. И ему предложили, или же он сам вызвался, чтобы таким образом засвидетельствовать лояльность к советской власти. Ведь до этого он считался неким опальным, ненадёжным. По этой причине Борис сделался активистом. Они ходили по домам единоличников и требовали их немедленного вступления в коллективное хозяйство. И когда те не соглашались, наверное, всячески угрожали им, пытались применить меры воздействия и принуждения. И самым драматичным здесь оказалось то, что собственная семья Бориса — мать и старшая сестра Анна — тоже были в числе этих самых единоличников. И вот дошла очередь и до них. Борис с группой активистов должен был ввалиться в собственный дом и грубо, бесцеремонно требовать у матери и сестры поступиться принципами. Если те не согласятся, применить к ним меры воздействия и принуждения, как это делалось в других домах только что. Поздно вечером или даже ночью они стали стучать в двери дома, где заперлись в страхе мать и сестра Бориса. Всё это очень сильно напугало Анну, у которой и без того ещё с детства было больное сердце. Позже она по этому поводу говорила так: «Вот тогда я и испортила сердце окончательно».

Неприятно это в любом случае, что представители власти ночью ломятся к тебе в дом, угрожают, и неизвестно, чем всё это кончится. Но ещё более, наверное, горько и страшно, что среди этих почти разбойников с большой дороги находится самый близкий вам человек — сын и брат. Конечно же, та ночная акция советских активистов против матери и дочери Скарабеевых никакого практического результата не дала: заставить их поступиться принципами не удалось. Но сколько этим бедным женщинам пришлось пережить, натерпеться страху от того ночного визита! И в большей степени от того, что родной, близкий человек заодно с этими безбожниками и требует подчиниться им. Когда это происходило, то Поля и Анна были дома только одни, да школьница Марина оставалась ещё с ними. Но она, как ребёнок, пожалуй, и не осознавала всего драматизма происходящего. Евы и Сони тогда дома не было. Самая первая из семьи отправилась в самостоятельную жизнь Ева. Она уехала жить и работать в Крым. Соня в то время была завербовалась и отправилась работать в Архангельск.