И вот наконец Победа! В первой половине мая 1945 года эта весть достигла и Кожан-Городка. Эх, какая радость была всем: наконец-то война совсем закончилась! Мы победили! Добили фашистского зверя в его логове окончательно и бесповоротно. Германия капитулировала, сдалась на милость победителя. Больше не будет разрывов, бомбёжки, обстрелов, наконец-то заживут люди мирно и счастливо. Радость у семьи Скарабеевых была ещё и оттого, что, раз конец войне, значит, скоро придёт домой и отец их Иван, и брат Борис вернётся из фашистской неволи. Со дня на день стали дожидаться возвращения одного и другого. Но вскоре пришла им похоронка: «Рядовой стрелок Монзак Иван Карпович пал смертью храбрых, проявив геройство и мужество в боях за Социалистическую Родину». Это был стандартный текст, так писали, пожалуй, обо всех погибших на фронте. И погиб он, оказывается, уже в самой Германии, какой-нибудь месяц оставался до окончательной капитуляции противника. Произошло это в начале апреля 1945 года. Сослуживец-односельчанин потом рассказывал семье, что служили они вместе с Иваном в пехоте. И были сначала в обозе — подвозили боеприпасы. Но там недостаточно хорошо кормили. А тех, кто на передовой, кормили куда лучше. Тяжело было питаться впроголодь, и решили они: будем проситься на передовую. Так они вскоре стали принимать самое непосредственное участие в боевых действиях.

Раз во время наступления недалеко от Ивана разорвался снаряд. Или же он наступил на мину — поднялось облако чёрного дыма. А когда рассеялись дым и пыль, тогда земляк-сослуживец увидел, что Иван лежал на земле. А мёртвый или раненый — он не знает, не удостоверился, потому что рота наступала, медлить было нельзя, побежал вперёд.

Несмотря на похоронку и этот рассказ, семья всё равно продолжала ждать мужа и отца, не верила, что он погиб. «А может, тогда его не убило, может, только ранило, и он выжил, придёт со дня на день», — думалось им. Продолжали ждать возвращения. Поля так до конца жизни всё была уверена, что он не погиб, а где-то живёт, может, даже и завёл другую семью. Говорила: «Пусть бы даже и так: хоть бы и с другой женщиной, лишь бы был жив». Анна же считала, что вряд ли он жив. Дескать, ей однажды приснился сон о нём: видела, что лежал в лодке. «А в лодке, — объясняла она, — значит, в гробу, если снится подобное, сразу ясно: человека нет на этом свете».

Борис же вернулся домой аж осенью 1945-го. За это время подрос, возмужал, явился в изношенной одежде, сильно исхудавший. Шутка ли сказать — больше двух лет его не видели. Рассказал, что из Германии до Бреста ехал, а уже от Бреста до дома двести с лишним километров добирался пешком. Больше недели ушло на это. На ночлег просился к людям, днём шёл. Дома потом рассказывал, как ему было там, в Германии. Сначала попал к хозяину. Естественно, там было много работы, но и кормили лучше: «шпэк» (сало), кофе. «Кафе тринкен» — пить кофе это означало на немецком. Однажды летом в жару отправились с хозяином на сенокос. Борису пить очень хочется, жажда мучает. Сели перекусить, хозяин ему предлагает сало с хлебом и горячий сладкий кофе из термоса. Борис отказывается, ему бы первым делом воды холодной напиться, утолить жажду. И тогда хозяин, рассердившись, презрительно передразнивает его: мол, не будешь есть, мордочка вот такой будет, при этом вытягивает лицо, делает удлинённым. Если что не так Борис делал, хозяева ругались и даже били его. Самым распространённым ругательством было «русиш швайн», то есть русская свинья, или же «швайнэ-гунд» — свинья-собака. На зиму, когда в основном были закончены сельскохозяйственные работы, хозяин сдал его в лагерь для остарбайтеров. Там было ещё хуже: и тяжёлая работа, и кормили впроголодь. Ежедневно какая-то похлёбка из брюквы или капусты кольраби с небольшим кусочком хлеба. Зимой приходилось по дощатым сходням возить с баржи или на баржу торф, уголь тачкой. Изнурительная работа в течение всего дня. Одежда на тебе становится мокрой от пота, а нагнёшься — короткая телогрейка открывает спину. Застудишь спину — станешь инвалидом, не сможешь работать. А нетрудоспособные там не нужны, держать зря никто не станет. Таких пускали в расход.

Еды не хватало. И однажды он с другими такими же ребятами повадился лазить в помещение кухни, где стоял котёл с остатками пищи. Приоткрывали снаружи окно и осторожно туда проникали. И когда однажды Борис вот так полез туда, его заметил часовой и ударил прикладом винтовки. Удар пришёлся по правому плечу. С той поры у него это плечо так и осталось на всю жизнь ниже левого.

В лагере он подружился с одним поляком. И этот поляк, нужно сказать, здорово поддерживал его морально. Немцев он презрительно называл «швабами» и говорил: «Только не унижайся перед ними, не показывай швабам свою слабость, будь гордым!»

Их освободили в 1945-м англичане. И многие из бывших с ним там перешли на сторону освободителей и уехали в Англию. Борис же не стал этого делать: во-первых, очень хотелось домой, к родным. А во-вторых, он себя считал настоящим советским патриотом и всегда этим гордился. Перейти на сторону англичан — в его тогдашнем понимании было равносильно предательству. Красную армию он считал своей настоящей освободительницей и потребовал, чтобы его отправили на советскую сторону. Но у представителей советской власти к тем, кто хоть недолгое время находился на вражеской территории, было очень подозрительное отношение. Всех освобождённых в Германии советских граждан отправляли не домой, а помещали в так называемые фильтрационные лагеря, чтобы проверить: не сотрудничал ли кто из них с оккупантами, не завербован ли кто за это время западной вражеской разведкой. Поэтому и задержался Борис: освободили в мае, а домой вернулся только в середине осени.

Младший брат Степана Бондина Никита тоже вскоре вернулся из Германии. Но не один, а с невестой. Такой же ранее вывезенной в Неметчину, как и он сам, девушкой из Украины. Он и женился вскоре на ней. Её так и называли потом всю жизнь: «Украинка». Разговаривала она на смеси украинского с русским. Чисто по-русски или по-белорусски так и не выучилась говорить. Борис же вернулся один, невесты себе оттуда не привёз. Может, потому что и возрастом был ещё слишком юн для женитьбы, Никита-то был, пожалуй, на несколько лет старше. А может, потому что не встретил, как говорится, свою суженую на чужбине. Правда, упоминал о таком случае. Когда жил и работал у хозяина, была там служанка — девушка его возраста — немка, видно, из бедной немецкой семьи. Борис с ней познакомился поближе, и часто по вечерам проводили вместе время. Так хозяева очень ревностно следили за тем, чтобы у них не случилось серьёзных отношений, чтобы та девушка хоть не оказалась в положении. По мнению Бориса, они так переживали за чистоту арийской расы.

Когда Борис вернулся домой, год тот был каким-то неурожайным, голодным. И даже картошки вдоволь не хватало. Варили в основном на всех не очень густую затирку (похлёбку). Ему же, в качестве исключения, варили картошку, но не в чугунке, потому что все чугуны были большими, вместительными, рассчитанными на большую семью, а в консервной банке. Этакая была литровая банка из-под немецкой тушёнки. Мать и сёстры были несказанно рады, что единственный сын и брат, слава Богу, вернулся из немецкой неволи живым и здоровым. И хоть таким образом его старались получше накормить, уделить внимание.