Степан же Бондин, как только немцы отступили, как и раньше, устроился на работу в рыболовецкую артель, которая находилась в Лахве. И каждый день ходил пешком туда, преодолевая километров семь в одну сторону и столько же в другую, возвращаясь обратно. Осенью поздно светало и рано темнело. И часто приходилось добираться на работу и с работы в сумерках. За околицей Кожан-Городка нужно было проходить через небольшой сосновый лесок (по-местному — хвойки). Эти хвойки были посажены ещё при поляках. В окрестностях Кожан-Городка были в основном песчаные почвы, и сосна очень хорошо приживалась на таких местах. Немцы этот молодой сосенник даже специально пытались уничтожить танками. Дескать, чтоб лучший обзор был, чтобы не могли незаметно подкрасться партизаны. Но полностью уничтожить так и не удалось: сосенник всё равно продолжал расти, с каждым годом становясь всё выше и гуще. И сейчас опасность представляли одичавшие собаки, скрывавшиеся в нём. Это были брошенные немцами при отступлении овчарки, они сбились в стаю и могли даже нападать на людей. Поэтому ходить в темноте через эти хвойки было небезопасно.
Рыбхоз был настолько важной организацией, что его сразу же восстановили, едва отступили немцы. Надо было снабжать продовольствием и рыбой, в частности, воюющий фронт. И даже руководство рыбхоза заявило: кто будет задействован в ловле рыбы в артели, тому дадут бронь и не призовут на фронт. А оно и правда: вскоре мужчин и молодых парней Кожан-Городка стали призывать на фронт. Степан Бондин агитировал и Ивана — мужа Поли — мол, давай к нам в артель, дадут бронь и на войну не заберут. Но тот почему-то отказался, ответил так: «Если забирают теперь на войну, то заберут отовсюду, нигде не спрячешься, и с этой работы заберут». Наверное, не верил, что подобная деятельность может избавить от призыва в армию.
И вскоре он пошёл на войну. Было ему тогда около сорока лет. Простился со всеми своими, в особенности с маленькой Мариной, и пошёл.
Сверстники Бориса тоже были призваны в это время в армию. Это и родственники — двоюродные братья — Захар Бондин, Евдоким Полевкович. А также ближайшие друзья Бориса: Андрей Панчуков и Максим Симонов. И много других молодых парней из Кожан-Городка. Был бы Борис дома, и он бы пошёл на войну, но его не было, находился в это время в Германии.
Прежде чем отправить на фронт молодёжь, да и тех, кто постарше, надо было их, естественно, обучить военному делу. Многих парней из Кожан-Городка направили тогда почему-то в город Бобруйск. Видно, там они должны были пройти подготовку и затем отправиться в действующие части. Друзья Бориса Андрей Панчуков и Максим Симонов попали в артиллерию. И, видно, первый раз очутились на полевых стрельбах. Их проинструктировали, что во время выстрела, находясь рядом с пушкой, надо обязательно открывать рот. Так положено по правилам. Андрей Панчуков то ли забыл об этом, то ли не успел сделать вовремя, то ли и вовсе не придал этому значения. Но получилось, что он не открыл в тот момент рот. И у него от сильного орудийного выстрела в ушах лопнули перепонки. Из ушей пошла кровь. Его тут же отправили в лазарет. Но травма получилась настолько серьёзной, что спасти не удалось, там он и скончался. Сообщили родителям: мол, даже ещё до отправки на фронт ваш сын погиб по неосторожности, из-за нарушения техники безопасности при артиллерийских стрельбах. Но никто так и не поехал забирать, и похоронили его где-то на кладбищах в Бобруйске. Почему не привезли домой хоронить? Да кто во время войны развозил погибших по домам? А родители каким транспортом могли его привезти домой? На телеге за несколько сотен километров? Да и сообщение о смерти дошло до них спустя время, пожалуй, когда он уже был похоронен. Его же друг и односельчанин Максим Симонов писал домой своим родным по этому поводу так. Мол, тут один из наших погиб уже, ещё и фронта не видели. Ничего страшного, как говорится, без одного жида торг будет. Здесь, пожалуй, была этакая неуместная молодецкая бравада: дескать, нечего быть таким олухом, коль собрался идти на фронт воевать. Как бы там ни было, но подобное сообщение в письме выглядело довольно циничным и глупым.
Елена же Бондина ездила к своему сыну Захару в армию в город Бобруйск, проведать, отвезти кое-каких гостинцев. Добиралась как придётся: где каким транспортом, где пешком. Рассказывала потом, что в окрестностях Бобруйска видела много трупов немцев, ещё не прибранных, не похороненных.
Хотя боевые действия на территории Беларуси и закончились, но ещё долго давали о себе знать последствия войны. Например, местные жители часто подрывались на минах, оставленных в земле. Мальчишки находили оставшиеся боеприпасы, пытались их разбирать. Или подрывались насмерть, или оставались калеками после этого. Муж крёстной Евы Скарабеевой в конце лета вёз с поля снопы ржи на возу и наехал на мину. Взрывом убило лошадь, разметало снопы. Он сидел наверху, на снопах, ударной волной его сбросило на землю. Хотя сам от разрыва мины и не пострадал, но очень сильно испугался. После этого заболел и долго уже не прожил. Когда наступила осень и пошли дожди, то в том месте, где разметало снопы и просыпалось зерно, зазеленела молодая поросль ржи. И ещё долго это напоминало о случившейся трагедии на дороге.
Как-то после войны, в конце зимы, была в Кожан-Городке свадьба. Гармонист Адам Пугда на улице играл на гармони. Кто-то танцевал в это время, другие окружили его, слушали музыку. В основном это были женщины разных возрастов, мужчин — мало, война как-никак недавно только кончилась. Близко к гармонисту стояла красивая молодица по имени Татьяна. Гармонист Адам, естественно, в присутствии молодой симпатичной женщины начинал играть ещё более вдохновенно. Пальцы по клавишам так и бегали, лихо растягивались меха; нет-нет, да и запоёт что-то залихватское. Может, и взгляд бросит на молодуху как бы невзначай, исподлобья подмигнёт ей. Или даже спросит, какую песню или танец она хотела бы сейчас услышать. Но на этого же Адама имела виды одна женщина средних лет по прозвищу Швая. Может, до появления красивой молодухи он только что ей так подмигивал. А может, и какие-то более серьёзные у них были отношения прежде. Ведь мужчин теперь в местечке сильно не хватало, а тут на всю округу такой видный гармонист! И возревновала сильно эта Швая Татьяну к гармонисту Адаму. Да так сильно, что лютая ненависть ослепила на миг, кровь бросилась в голову. «Да он же на меня уже и не смотрит! — думала про себя та. — Да где там, если красавица глаза застит. Вон как взгляда отвести от неё не может! А играет как! Ясно, ради неё одной старается. Разве ж для меня б он так старался играть? А она, рожа бесстыжая, вон как улыбается ему, вся цветёт аж от счастья. Ну, погоди, я ж тебе устрою! Ты у меня сейчас поулыбаешься!» И тут же побежала домой, благо недалеко жила. Схватила железную бабку, которую забивают в колодку, чтобы косу на ней клепать. Вернулась обратно, подошла поближе к девушке и остановилась, сжимая в руке холодный металл. Улучив удобный момент, размахнулась и с силой ударила остриём девушку в голову. Та, бедняга, ещё успела, повернувшись к ней, сказать: «У, Швая дурная… Что я тебе сделала?» Наклонилась, чтобы зачерпнуть горсть снега и приложить к окровавленной голове, и упала. Снег сразу обагрился ярко-алой кровью. Тут же раздались истошные крики, началась суматоха. Позже приехал участковый.
Шваю посадили в тюрьму, а Татьяну — молодую, красивую, единственную у матери дочь, похоронили. Казалось бы, самое большое несчастье прошло, миновало — война закончилась. Жить бы да радоваться. Ан нет же, ещё большее несчастье ждало эту девушку и её мать после войны. Там, где и не подумаешь: на весёлой гулянке — деревенской свадьбе, где пьют, закусывают, танцуют и поют, одним словом, веселятся.