Через какое-то время пришли с войны и двоюродные братья Бориса. Захар Бондин и Евдоким Полевкович. А также друг Максим Симонов и многие другие жители Кожан-Городка. Некоторые из них участвовали и в боевых действиях. Даже Емельян Монзак, который, как и Борис, был угнан в Германию, и тот успел побывать на фронте. Когда их освободили в Германии, то Емельян прямо оттуда и пошёл на службу. Каково было Борису в их присутствии с его гордым самолюбивым характером. Ему, наверное, казалось, что они должны думать о нём так: «Вот мы воевали, сражались с немцами, кровь свою проливали, а ты там в холуях ходил у них, прислуживал, чуть ли не предатель, добровольно пошёл к ним на службу». А если даже и не так, то всё равно он не чувствовал себя равным им: он не фронтовик. Правда, Захар Бондин, хоть и призывался в 1944-м со всеми, но на фронт тоже не попал. Выучился в армии на шофёра и возил начальника-командира. Из Бобруйска попал в Брест и там служил ещё некоторое время, когда война уже закончилась. Ещё до призыва в армию говорил: «Буду или лётчиком, или шофёром. Выучусь всё равно». То есть очень любил технику. И вот в армии ему удалось выучиться на шофёра.

А по поводу двоюродного брата Емельяна Монзака сёстрам Скарабеевым запомнился такой случай. Уже придя со службы, немного выпив, тот стучал алюминиевой армейской кружкой по столу и кричал: «Поделю землю! Поделю!» Имелась в виду якобы та несправедливость, что львиная доля земли Скарабеевых досталась Поле и её детям. А матери Емельяна, а, значит, впоследствии и ему — значительно меньшая часть. По сравнению с Полей — совсем мало. А дело было вот как: одна часть земли Полине досталась от мужа Бориса, другая часть — от Ивана. А третья — это часть свекрови. Полина досматривала свекровь, пока та была жива и жила с ними. Вот потом досталась ей и эта земля. Емельяну же это казалось крайне несправедливым, вероятно, хотел поделить землю поровну. А может быть, и большую часть себе. Так как он, когда женился, имел большую семью — много детей. Дочери Поли потом по этому поводу говорили: «Слава Богу, что стали создаваться колхозы и землю у всех отобрали». Если бы не это, то у них с Емельяном и его детьми могла бы начаться впоследствии жестокая тяжба за землю. Могли бы сделаться друг другу лютыми врагами. Борис же, вспоминая этот случай, когда Емельян стучал кружкой по столу и требовал передела, якобы ему тогда сказал: «Успокойся, Емельян, не шуми. Будет земля тебе, вся она тебе и достанется». Мол, он знал наперёд, что вся земля отойдёт колхозам. А оно и правда так вышло: Емельян потом вступил в колхоз, стал трактористом и пахал всю колхозную землю в округе. Действительно, в таком смысле почти вся пахотная земля и была в его распоряжении, только работай, не ленись.

Двоюродные братья Бориса были очень разные по характеру и по отношению к жизни. Например, для Емельяна Монзака самым главным являлась его работа в колхозе на тракторе. Он, как и Захар Бондин, знал и любил до самозабвения технику. Захар больше автомобили, а Емельян — тракторы. Емельян являлся передовиком производства, его портрет постоянно висел на Доске почёта в центре местечка возле правления колхоза. И начальство ценило его. Как он признавался, колхоз ему и хату новую из керамики построил.

Захар Бондин, хоть тоже на работе был не из последних, но главный акцент делал не на успехи в производстве, а на то, чтобы побольше заработать денег. Всё, как говорится, старался нести домой, в семью. Считал, что профессия должна обеспечивать его всем необходимым. То есть он должен только крутить баранку, даже в ущерб занятию домашним хозяйством. Это всё равно, как в западных буржуазных странах: там специалист знает только свою работу, своё ремесло, и оно даёт ему все необходимые средства для жизни.

Евдоким Полевкович в этом смысле был совсем не похож на Захара. У того не было какой-то основной профессии, трудился в разное время на разных работах. Одно время — на железной дороге — дежурным по переезду — открывал-закрывал шлагбаум. Но дома был мастером на все руки. Наверное, не было такой специальности, какой бы он не владел. Был и столяром-плотником, и слесарем, и каменщиком-строителем, штукатуром, печником, электриком, фотографом, играл на гармони — и чем угодно мог заниматься. Он стремился всё уметь делать своими руками. Например, после работы спешил возвратиться из города домой. Там, наскоро перекусив, у себя во дворе вручную занимался изготовлением шлакоблоков, чтобы построить новый дом. Когда шлакоблоков оказалось достаточно, на окраине Кожан-Городка строил новый дом. И это всё самостоятельно, почти без посторонней помощи.

Нечто вроде анекдота рассказывал про него Захар Бондин, с которым они жили по соседству — через два дома. Зашёл он как-то к Евдокиму. Тот во дворе топором колет дрова. Тут же на лавке лежит торбочка-мешочек, которую он шьёт в перерыве между колкой дров. В сенях, у входа в хату, на керогазе варится молочная затирка, которую он время от времени бегает помешать ложкой, чтоб та не убежала. И всеми этими делами он занимается почти одновременно.

Сам же Борис Скарабеев, естественно, тоже отличался характером и жизненной позицией от своих двоюродных братьев. Ещё в молодые годы он уехал в Крым. Там женился, создал семью и остался жить. Работал в карьере на камнерезной машине. Где пилили горную породу — известняк — и изготавливали стенные блоки для строительства. Тоже работал неплохо, был передовиком производства, имел красную книжечку «Ударник социалистического труда». Но его жизненным кредо было то, что он являлся ярым апологетом всего советского. Был хорошим рассказчиком, знал много разных историй, случаев, в том числе и смешных, обладал чувством юмора. И в защиту советского строя, советской идеологии умел очень красноречиво, убедительно говорить, так что мог убедить даже не согласных с ним. Ему бы стать каким-нибудь замполитом, идеологом или же просто находиться на партийной работе. Но он всю жизнь проработал, был простым рабочим. Здесь сыграл свою роль недостаток образования, которое он по объективным причинам так и не смог получить в своё время.