И вот наступило лето 1944 года — время освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков. Скарабеевы были свидетелями, как колонны транспорта противника мимо их хутора шли по дороге в западном направлении. Ехали грузовики, мотоциклы, телеги, запряжённые лошадьми, двигались и пешие части. Шли они все со стороны Микашевич, затем Лахвы, через Кожан-Городок — на Лунинец. Затем на Пинск, далее на Брест и к западной границе. Особенно много почему-то было мотоциклистов. И однажды, когда Анна с матерью и младшими сёстрами шли на поле, видели, как на обочине дороги лежал в кювете разбитый немецкий мотоцикл и мёртвые окровавленные солдаты. То ли погибли они в результате аварии — ДТП, то ли во время налёта советской авиации? Увидев мёртвых немцев и разбитый мотоцикл, девушки заспешили прочь от этого места. Боясь, что немцы за этих убитых солдат могут выместить злобу на них. Ведь бывало, что за одного убитого партизанами немца расстреливали или сжигали всю деревню.

В это время советская авиация действительно совершала налёты, била по колоннам отступающих гитлеровцев. Скарабеевы были свидетелями, как во время налёта советской авиации немцы с дороги кидались врассыпную и прятались кто куда. Бывало, даже забегали к ним во двор и прятались от самолётов за клуню, за сараи. Когда спустя годы взрослые дочери Скарабеевы рассказывали своим детям об этом, те, по детской наивности, говорили так: «А вы бы их тогда не пускали прятаться за свои сараи, прогнали, сказали бы: «Ишь, прячутся они уже, страшно им. Идите под бомбы, под пули, нет для вас здесь места!»«На что матери, удивляясь, говорили: «Да ну что вы! Всем же смерть страшна, и тем немцам тоже. Не надо их прогонять было, пусть прячутся». В действительности, ежели бы кто попытался сделать подобное — нанести вред отступающим оккупантам, наивно полагая, что те стали теперь пугливыми и слабыми, то у оккупантов хватило бы ещё сил того в порошок стереть. Да, им страшны были русские самолёты в небе, но и всего-то. Когда самолёты улетали, фашистам ничего не мешало по-прежнему хозяйничать на этой территории. Если бы Скарабеевы стали препятствовать немецким солдатам прятаться в своём дворе, тем бы ничего не стоило полоснуть автоматной очередью, да и поминай как звали, а потом и хутор поджечь.

Также отступающие тогда немцы увели очень строптивую кобылу Скарабеевых. Которую обычно никто из чужих не мог поймать. Она паслась на так называемом выгоне недалеко от дороги. Поймали, запрягли в телегу и поехали. Скарабеевы потом ещё удивлялись: как это тем удалось её поймать? Но тут ничего удивительного не было. Если лошадь была стреножена, то поймать её вражеским солдатам, следует полагать, не составило особого труда. Говорили, что потом её видели на станции в городе. Немцы, видно, бросили кобылу, когда стали загружаться в железнодорожные эшелоны. Какое-то время она, пожалуй, бродила возле железной дороги бесхозная, а потом кто-то прибрал к рукам.

Вскоре прошёл слух, что отступающие оккупанты, возможно, будут расстреливать местных жителей, как два года назад евреев. Дескать, неустойка на фронте у них, обозлены, надо хоть на ком-то зло сорвать и нанести хоть такой урон русским. И Скарабеевы решили, что в таком случае лучше на время покинуть хутор и скрыться куда подальше, пересидеть, переждать опасность. И ушли на сенокосы, которые находились возле Припяти в труднодоступной местности. И корову забрали с собой. Иван сделал шалаш (по-местному — станок). Да и многие жители Кожан-Городка туда же переселились. Прожили там несколько дней, вроде тихо, никто их не пытается искать, вылавливать. И Поля решила осторожно пробраться в местечко, на свой хутор, посмотреть, как там — всё ли в порядке. Да и хлеб уже закончился. Потому, если удастся, то истопить печь и напекли хлеба.

Сказано — сделано. Вскоре она была уже на своём хуторе. Всё там оставалось цело и невредимо. И ей удалось выполнить всё задуманное. Теперь предстояла задача — незаметно пробраться обратно. В местечке немцы, кажется, ещё были. Но по дороге такого интенсивного движения больше не наблюдалось. Пожалуй, в основном немцы уже отступили. И на душе легче стало. Поля завернула испечённый хлеб в дерюжку, взяла её за плечи, в руки грабли для маскировки. Если кто встретит, то что тут необычного: женщина-поселянка идёт на сенокос сено сгребать. И пошла. Прошла уже, может, половину пути, и вдруг близко возле сенокосов её остановил вышедший из-за кустов немец с винтовкой. Немецкий патруль. Это было так неожиданно, что она вздрогнула. Поднял руку: «Цурюк», то есть «назад». «Вот я и пришла! — подумала Поля. — Сейчас направит на меня винтовку и застрелит. Что делать?» И тут же, не надеясь ни на что, стала пытаться объяснить немцу, показывая грабли в руках: мол, паночку, сено, сено иду сгребать. Дождь может пойти, нельзя сено оставлять.

На удивление тот оказался покладистым, можно даже сказать, человечным, стал на ломаном русском языке ей что-то объяснять. Дескать, матко, завтра-завтра. Она ему, несколько осмелев, видя, что опасности вроде нет, начинает в свою очередь тоже доказывать: «Ой, не, паночку, завтра — не. Сегодня надо, дождь пойдёт, сено пропадёт…» Он ей: «Матко, завтра, завтра ваши будут…» — «Какие наши? Что он мелет! — думает Поля. — Откуда им здесь взяться?» И всё же он её не пропустил. Пришлось сделать вид, что возвращается. Но, только скрылась с его глаз, тут же повернула на другую стёжку и всё равно стала пробираться к Припяти, где её дожидалась семья. «Ото-то я тебя и послушалась, — думала Поля, хитро посмеиваясь. — Ага, завтра! Мне сегодня надо быть, меня там ждут не дождутся, а ему — завтра». И через какой-нибудь час была уже с мужем и детьми, с нетерпением ожидавших её возвращения. Рассказала, как там дома, передала горячий хлеб и о своей встрече с немцем упомянула. А на следующий день они с высокого берега Припяти увидели плывущие по реке катера, на которых развевались красные полотнища советских флагов. Это было 11 июля 1944 года, а вчера, оказывается, был освобождён райцентр Лунинец. И запомнилось им всем, что это было как раз накануне праздника Петра и Павла, который обычно отмечается 12 июля. И только теперь до них дошло, что означали слова немецкого патруля: «Завтра пойдёшь, завтра уже ваши будут». «Точно, — подумала Поля, — а ведь правду говорил тот немец». Большая радость теперь была для всех: конец фашистской оккупации, а, значит, скоро и всей войне конец.

Самой младшей в семье Скарабеевых, Марине, в то время, когда отступили немцы из Беларуси, было четыре года, она родилась перед войной летом 1940 года. Марина играла с тряпичными куклами, раскладывала их на широких лавках, которые обычно внутри помещения крепились вдоль стен. Старшим сёстрам, а также матери и отцу было интересно разговаривать с ребёнком. Спрашивали:

— Как зовут твоих кукол?

Она обычно охотно поясняла:

— Это мои дочки. Одну зовут Бадя, другую — Турзина, третью — Варварка.

Оказывается, у одной было только человеческое имя, у других больше какие-то клички. Тогда отец продолжал расспрашивать:

— А хорошо вы живёте, ваша семья? — интересовался он.

Марина тут же с готовностью сообщала, что очень хорошо.

— А какая еда у вас есть? Что едите? — допытывался дальше.

— Ой, у нас всё есть: и мёд, и сметана, и овадки (то есть оладки, оладьи), — отвечала Марина.

Иван, слушая лепет ребёнка, отдыхал душою в такие минуты и умилялся при этом.

Жизнь была тяжёлая, суровая, тем более когда шла война. Случалось, Иван, рассердившись, вслух проклинал «и эту житку, и эту бытку» (житьё-бытьё). Также они почему-то держали всегда каких-то неудачных коров, которые мало давали молока, к тому же были строптивого своенравного характера. Доставалось от Ивана и корове в такие минуты. Мол, косишь-косишь всё лето сено, потом всю зиму его возишь с сенокоса. Сколько труда! А отдачи от этой коровы никакой. И звучало: «А чтоб его, эту житку, эту бытку, эту корову!» Марине часто приходилось слышать подобные монологи отца, и она вслед за ним повторяла. В устах младенца это звучало особенно забавно. Она говорила так: «Житка-бытка-корова». Доставалось ругательств и хате от Ивана. Он всё удивлялся, что её невозможно натопить в холодное время года: возит-возит дрова чуть ли не каждый день, топят-топят печь и грубку, а всё равно холодно. Иван в сердцах восклицал: «А чтоб её гром спалил, такую хату, что её невозможно никак натопить!» И правда, наверное, проклял он её таким образом. Впоследствии так и случилось.

Единственный парень — сын Борис — был теперь в Германии. Первое время мать, отчим и сёстры очень переживали за него. Но, спустя недели и месяцы, острота этих переживаний несколько стала сглаживаться, забываться. Хотелось верить, что, даст Бог, у него будет всё хорошо там, что он скоро вернётся домой. Были такие разговоры среди обывателей, что в Германии очень хорошие коровы — дойные. И то ли в шутку говорили такое взрослые дома, то ли ребёнок, слушая разговоры, сам уже домыслил. Может быть, рассуждал так: раз эта корова плохая, а в Германии все исключительно хорошие, а Борис сейчас находится в Германии и скоро вернётся оттуда, то почему бы ему по пути не захватить с собой хорошую дойную корову? Логично? Логично. И маленькая Марина время от времени говорила: «Приеде Борисик с Германии, привезе корову дойную-дойную. А эта? Эта — житка-бытка корова». Старшие слушали и очень потешались таким рассуждениям ребёнка.

После ухода немцев жизнь начинала постепенно входить в мирную колею, хотя война ещё и не закончилась совсем. Надо было, как говорили, добить окончательно фашистского зверя, теперь уже в его собственном логове. Беженцы засобирались домой. Анюта — старшая их дочь — умела неплохо шить, ходила по людям и шила. Теперь можно было ходить по хатам, не то что при немцах. Платили продуктами, и она таким образом заработала себе, матери и сестре кое-каких харчей на дорогу. Последнее время они уже и не жили у Скарабеевых, а переселились к кому-то ближе к центру, как говорили, «в улицу».

У главы семьи Ивана была привычка, когда садился за стол, есть не спеша. Видно, объяснялось это так: человек хотел хоть едой насладиться, и так мало радости в жизни. Грубо говоря, паши, работай, как чёрный вол, и даже в еде себе время ограничивай. «Нет уж, дудки, куда мне торопиться», — думал, наверное, в таких случаях Иван. Елена, которая часто приходила к сестре, была как-то свидетельницей такой сцены. Она пришла, Иван сидел за столом и обедал. Ей же нужно было сходить домой, что-то взять и вернуться обратно. А это довольно неблизкий путь. И когда она вернулась в дом сестры, муж той всё ещё сидел за столом и продолжал обедать. Елене это было тем более удивительно, ведь её собственный супруг Степан ел очень быстро, даже чересчур быстро и в еде был неприхотлив. Никогда никаких претензий не предъявлял к тому, что сварено, приготовлено, ему было всё хорошо, всё вкусно.

Поля, бывало, тоже ходила сестру проведать. Конечно, это случалось чаще в выходные дни — воскресенье или большие праздники, когда была не занята работой. У сестры Поля могла задержаться и подольше. Иногда даже, бывало, уходила из дома утром, а возвращалась ближе к вечеру. Иван очень не одобрял её такие длительные отлучки. Он, в отличие от неё, никуда не ходил, как мы уже говорили ранее, был убеждённым домоседом. И вот Полина в очередной раз ушла к сестре, а он всё ждёт не дождётся её возвращения. Нет-нет, да и посмотрит в окно: не появилась ли уже где на дороге, не идёт ли домой. Из стоящего на горке дома хорошо просматривалась дорога. Но её всё нет и нет. Бывало, уже и смеркаться начинает, а она всё не возвращается. И супруг начинает закипать злостью. И, когда та возвратится, случалось, устраивал скандал. Мог даже и руку приложить — побить Полю за столь долгое отсутствие.