Была на семью Бондиных и другая напасть, кроме той, что Елена чуть было не отправилась в немецкое рабство. Это уже ближе к концу войны.

В их новой хате, где когда-то находилась польская школа, поселились немцы, а самим Бондиным вновь пришлось перейти в клеть, в которой жили раньше. Та хата немцам сразу приглянулась: новая, просторная, окна большие — светло, ни в одной крестьянской хате таких не было, не зря же её поляки достраивали в качестве школы. Хотя там жили немецкие солдаты, но девчушка Вера никак не могла смириться с мыслью, что эта хата теперь принадлежит не им. Она всё равно туда заходила, пробиралась на печь, сидела там, грелась. Слушала, как гогочут, зубоскалят немецкие солдаты. Но ребёнка, надо отдать должное, они не трогали. Иногда даже угощали конфетами, которые присылали им из дома в посылках. Вера показывала их, но Елена не разрешала есть. Говорила: «Могут быть отравленными, лучше выбрось».

Полицаи догадывались, что глава семьи Степан всё же имеет связь с партизанами, с самим Кононом — одним из партизанских командиров. Но поймать с поличным Степана им ни разу не удалось. Тем не менее он им был как кость поперёк горла, и они решили принять меры. Однажды во двор Бондиных полицаями была подброшена немецкая винтовка и спрятана где-то за бочками с зерном. И вот спустя время к ним нагрянули с обыском немцы с полицаями. И у Степана на глазах «нашли» эту винтовку. «Всё, тебе хана, — заявили полицаи, — похитил у немецких солдат винтовку, прятал у себя в сарае, чтобы потом передать партизанам. Все ж видели… Попробуй скажи, что это не так!» Да, обвинение серьёзное, наказание за это грозило не только ему, но и всей семье. И Степана отправили в райцентр в гестапо. Держали в камере, каждый день водили на допрос, избивали, требовали признаться, откуда у него взялась эта винтовка, каким образом он связан с партизанами. Если не признается, грозили расстрелять. Продержали долго, но, ничего не добившись, отпустили пока домой. Дома, когда стал переодеваться, снял рубаху, супруга и дети увидели спину, всю исполосованную побоями. Им стало не по себе: это была сплошная рана — этакое кровавое месиво.

Но это было не всё, дело с «похищением винтовки у немецких солдат» не закончилось. Через какое-то время Степана отправили уже поближе к Кожан-Городку, в Лахву, тоже в гестапо. Там дело приняло более серьёзный оборот. Мол, раз ты по-прежнему упорствуешь: ни в чём не желаешь признаться, значит, придётся и семью твою привлечь, посмотрим, что тогда ты запоёшь. Супругу и детей тоже решено было отвезти в Лахву. Когда нагрянули, дома была Елена, сын и младшая дочь. Средней дочки не застали. Та, когда увидела, что к ним идут, успела убежать и потом отсиживалась на хуторе у родственников. Елене с детьми приказали собираться. Это увидела сестра Степана. Она прибежала и стала слёзно просить у немцев и полицаев, валяться у них в ногах, чтобы отпустили хотя бы этого мальчишку Захара. Иначе переведётся род Бондиных. Указывая на девчушку Веру, говорила: «Это дитя можете забирать. С него толку мало, его не жалко. А вот этого хлопца отпустите, прошу вас!» И те на удивление смилостивились и отпустили мальчишку. Указывая на дверь, сказали «вэк», то есть по-немецки «вон, иди отсюда». И Захар выбежал на улицу. Решил убежать к партизанам, чтоб в последующем мстить за сестру, мать и отца. А Елену и малолетнюю дочку повезли в Лахву. Сначала их тоже привели во двор, где размещалось гестапо. Оставили там и пошли доложить начальству. Ох и страху натерпелись Елена с Верой, пока находились в этих застенках даже такое короткое время. Какие-то крики слышались, стоны, кого-то там пытали, избивали. Потом послышался женский отчаянный крик, переходящий в визг, спустя какое-то время этот крик стал затихать и только слышался тяжёлый стон. Мать с дочерью всё это слышали. Вера хотя до конца и не понимала, что там происходило, но всё равно была сильно напугана. Елена же вся прямо сжалась от страха, когда подумала, что сейчас и до неё дойдёт очередь. Выйдут оттуда с окровавленными руками и поволокут её. Еле сдерживаясь, чтоб не застучать зубами от ужаса, охватившего её, наклонилась и зашептала дочке на ухо: «Если меня сейчас потащат туда, ты держись за сподницу (юбку) и не отпускай, беги за мной, держись за меня, что бы ни было».

Вскоре вышли и сказали, что их сейчас сюда пока не требуют. Пусть ждут, когда позовут. Это означало — не сегодня, так завтра или же через несколько дней, но всё равно возьмутся и за них. Просто им вышла пока отсрочка. Надо оставаться в Лахве поблизости от «учреждения» и ждать, когда их потребуют. Попросились на время к людям — местным жителям — пожить у них эти дни. Те разрешили. Это были какие-то косвенно знакомые.

Их дочка вышла замуж в Кожан-Городок за парня с их улицы. А мать и отца её раньше, бывало, видели, когда те приезжали к дочке и зятю в гости. Было тяжело, гнетущее ожидание, каждый день ждали, что и их потребуют на расправу. Малолетняя Вера не совсем понимала: чего они здесь, а не дома, живут у чужих людей. Где-то тут их отец недалеко, и почему-то они его не видят. По вечерам мать расчёсывала волосы девочке, у той были вши, да и у самой Елены тоже, пожалуй. Говорят, вши нападают больше с тоски, от переживаний, сильного стресса. И мать осторожно, чтоб не заметили хозяева, вычёсывала волосы ребёнку. Иначе, если узнают про паразитов, могут выгнать из дома. Девочка Вера, наклонив голову матери в подол сподницы, когда та расчёсывала ей волосы, всё спрашивала: «Мамо, это ж скоро Великдень (Пасха) будет?» — «Да, скоро», — отвечала та. И правда, вот-вот должна была наступить Пасха — Светлое Христово Воскресенье.

А Степан потом рассказывал. Его и здесь продолжали избивать. Но всё равно ничего не могли добиться. Что он мог сказать про ту винтовку, если в глаза её до этого не видел, а её специально подбросили полицаи. Предлагали ему выдать партизан, но он на это сказал, что никогда не был иудой и не будет. Так ничего не добившись, махнули рукой. Это означало одно: с него толку мало, пустить в расход. Он знал, что и супруга его с дочкой теперь здесь, значит, их тоже взяли. И вот последняя ночь в камере, завтра и его, и жену, и дочку расстреляют. Вряд ли он мог спать в ту ночь, потому что в таком состоянии — какой сон! И впоследствии это не раз вспоминал. Петя, внук бабы Поли, в детстве не раз слышал этот рассказ. Бывало, выпивши, дед Степан, обращаясь к бабе Поле, говорил: «Били меня тогда качалками (деревянная скалка, которой раскатывали тесто, толкли картофель) по локтям. И до того били, что уже и боли не чувствуешь, тело как деревянное становилось. А завтра расстреляют нас всех… И ночью, я ж не спал, пришла вдруг Женщина, такая высокая, в тёмном одеянии, и сказала: «Не бойся, не плачь. Вас не расстреляют, завтра всех отпустят», — и тут дед Степан начинал плакать, всхлипывая, он говорил: — Полька, я ж думаю, гэто Божа Мати была! Она меня тогда спасла… Всю нашу семью спасла… А завтра нас и правда отпустили. Завтра был Великдень — Пасха».

Это была непередаваемая радость, счастье! Их действительно отпустили. Совсем сняли обвинение. Где-то удалось раздобыть телегу и лошадь. И вот Степан с супругой и дочкой едут домой. И в каком-то месте, в поле между Лахвой и Кожан-Городком, увидели, как пленные советские солдаты, окружённые немецким конвоем, строили какие-то оборонительные сооружения — рыли землю, копали окопы. Степан на радостях остановил коня и стал махать рукой, чтобы пленные солдаты подошли. Те, оставив работу, пошли к нему, окружили телегу. И Степан стал раздавать хлеб. Солдаты принимали из его рук хлеб. Елена спохватилась, что самим ничего не останется, толкнула мужа в бок сердито. Но он сказал: «Мы на свободе — и это главное! А они в неволе. Мы себе найдём, раздобудем. А они где возьмут?» И Елена кротко замолчала, видно, вспомнив своё недавнее положение, когда уже было прощались с жизнью.

Отпустили же тогда Степана по нескольким причинам. Дело шло уже к концу войны, немцам было не до того. Надо было, как говорится, свою шкуру спасать, вон и пленные работали на них — строили оборонительные укрепления. А полицаям и тем более было чего бояться. Солтус, так на польский манер называли главу полицаев, по поводу Степана сказал так: «Если я его отдам под расстрел, мне потом здесь не жить, он имеет много братьев, родни. Мне потом будут мстить». Значит, и тот был за то, чтобы дело закончилось мирно.