Бесследно не прошла война и для семьи Скарабеевых. Был в Кожан-Городке пункт по приёму молока, местные жители называли его «млечарня». Немецкие власти организовали из числа местных жителей дежурство по ночам — охранять наиболее важные для них объекты. В том числе и эту млечарню. И вот выпал черёд Ивану Монзаку с ещё одним односельчанином ночью дежурить, охранять эту самую млечарню. Охранять так охранять. Оделись потеплее — ночью прохладно — и стали нести службу. Где-то уже ближе к рассвету явились партизаны и сказали: мол, у них задание — взорвать этот объект. Иван и его напарник стали объяснять, что им — охранникам — за это потом не сносить своих голов будет. Но партизаны были непреклонны: мы взорвём, и баста! «А вас не должны наказать, — в своё оправдание заметили партизаны. — Оружие вам дали? Есть у вас оружие? Нет? Ну вот, — обрадованно заключили те. — Скажете: что мы могли сделать без оружия против вооружённых партизан? И всё… Давайте мы вас ещё свяжем для пущей убедительности». Их отвели в сторону, связали. Потом подложили взрывчатку, раздался взрыв, и небольшое строение тут же сразу и осело. Уходя, удовлетворённо улыбались, что выполнили задачу без особых хлопот. Похлопали одного и другого ободряюще по плечу: мол, не дрейфьте, всё будет как надо — и растворились в предрассветной мгле. «Эх, влипли мы с тобой, Иван, — сказал напарник, — как говорится, по самое нельзя. Да-а, будет нам теперь, что мало не покажется».

Весь тот день Иван не мог ни за что взяться, за что ни брался, всё валилось из рук: был весь в ожидании последствий произошедшего ночью. Супруге сразу же рассказал, что произошло на дежурстве. Та тоже сначала сильно встревожилась, а потом несколько успокоилась, подумав: «А и правда, им же оружия не выдали, что они с них хотят, как защитят ту млечарню от вооружённых партизан… Всё правильно: ничего им за это не будет».

День прошёл как обычно, а вечером, когда вся семья собралась за столом вечерять, послышались за окном голоса, топот тяжёлых кованых сапог, лай собак и сильный стук в оконное стекло: «Открывай!» Дверь входная была и так ещё не заперта, они гурьбой ввалились в хату. Ивана сразу же выхватили из-за стола и стали тут же бить, при этом грязно ругаясь и приговаривая: «Продау партизанам млечарню! Так твою так!» Поля кинулась было заступиться за мужа, но от удара кулаком отлетела и больно стукнулась о грубку (печку). И это были вовсе не немцы, а свои односельчане-полицаи. Избив Ивана в хате, вытащили на улицу и ударами прикладов, пинками погнали перед собой. Тут же находился и его напарник по ночному дежурству, которому тоже досталось прилично, когда сюда вели, но сейчас его уже били меньше. Всю злобу вымещали теперь на Иване. Время от времени его ударами валили на землю и все одновременно пинали ногами, тут же и собаки его рвали зубами. И так весь неблизкий путь от их хутора до центра, где находился полицейский участок. Правда, когда уже вошли в улицу местечка, из дома выбежал некий сердобольный односельчанин по прозвищу Стуканов и, кинувшись к ним, попытался пристыдить полицаев: «Хлопцы, что вы делаете? — воскликнул он. — Так скотину никто не бьёт, а это ж люди. Опомнитесь!» И, что удивительно, эти слова несколько умерили их пыл, отрезвили: уже далее они так не зверствовали, идя по центральной улице.

Забегая вперёд, скажем, когда уже в советское время судили полицаев, то и Полину пригласили на суд. Там присутствовал даже один из тех, кто избивал её мужа Ивана. Дали и Полине слово. Она же потом дома признавалась, что, взглянув на того полицая и увидев, какой он весь жалкий, испуганный, с опущенной головой, так даже пожалела его. И она, махнув рукой, сказала: дескать, не он один тогда бил её мужа, там были и другие. И больше ничего не могла сказать. Внуки, слушая впоследствии этот рассказ бабушки, удивлялись: почему она проявила такое мягкосердечие к тому негодяю-полицаю.

На следующий день Поля побежала в полицейский участок. По дороге ей то и дело попадались следы вчерашней драмы. Через пару десятков метров постоянно здесь и там встречались, как Поля говорила, «качала», где его, сбив с ног, катали (по-местному — качали) по земле. Виден был примятый песок со следами крови. Когда пришла в полицейский участок (на польский манер — посторунок), вывели Ивана — она его не узнала. Всё опухло от побоев: и тело, и лицо. Их тогда обоих с напарником увозили в Лунинец. И когда подъехала телега, то он — мужчина в расцвете лет и сил — сам без посторонней помощи не мог влезть на телегу.

«Что делать? Мужа забрали и увезли в город, в гестапо, наверное. А что, если за это расстреляют? А потом и за семью возьмутся. Ведь время военное, как угодно может дело обернуться», — думала тогда Поля. Кто-то сказал ей, что надо отвезти туда, в немецкую управу, такую бумагу с подписями односельчан, что он, дескать, очень благонадёжный, и все за него ручаются. Нечто вроде положительной характеристики. Тогда могут и отпустить, а так — кто знает, что будет. Поля оставила дела и пошла хлопотать об этой бумаге. Кто-то грамотный из односельчан выправил, написал всё как надо, и стала она по людям подписи собирать. Казалось, чем больше подписей будет собрано, тем больше шансов, что выпустят. Сколько ей пришлось походить, побегать по хатам, упрашивая, чтобы ставили свои подписи за Ивана. В то же время был и страх, беспокойство: «А не слишком ли долго я всё это делаю? Может, пока тут бегаю по людям с этой бумагой, его уже повели на расстрел?» От этой мысли становилось не по себе. И тут же бегом на следующий день ни свет ни заря в город. Уж сколько собрала подписей, столько собрала, надо быстрей бежать, узнать, что там, очень уж тревожно: «А вдруг, не дай Бог, скажут, что уже расстреляли!»

И вот она в райцентре. Нашла городскую управу, куда надо подать бумагу. Боязно как-то идти к немецкому начальству, но что ж делать, мужа надо выручать. Наконец удалось войти в кабинет какого-то чиновника. Тот сидел за столом. Сбивчиво, волнуясь, стала ему объяснять; тот слушал, не перебивая. Всё, как ей казалось, рассказав, как главный аргумент достала ту бумагу с подписями односельчан, якобы характеризующую мужа, как очень хорошего и благонадёжного гражданина. Немец взял в руки бумагу, а ей самой показал на дверь: дескать, хватит говорить, иди. Когда шла к дверям кабинета, радостно мелькнуло в голове: «Наверное, отпустят, не прогнал же, выслушал, да и бумагу взял». И, когда открывала дверь, чтобы выйти в коридор, успела заметить, как тот немец её бумагу, не читая, тут же порвал на мелкие кусочки и выбросил в корзину для мусора. «А чтоб тебя!» — едва не вскрикнула от возмущения и досады Поля, и слёзы навернулись на глаза. Вот тебе и бумага, вот тебе и подписи, вот тебе и всё… Шла домой и, всё же не теряя надежды, думала: «Может, он устно отдаст распоряжение, чтоб отпустили, всё ж начальник какой-то и выслушал мою просьбу, хотя и вряд ли понял без переводчика, может, и не зря всё это?» Но где там, никто никого и не думал отпускать. Она побежала к своему начальству, в полицейскую управу в Кожан-Городке: мол, что делать, как прожить семье без хозяина-мужчины? Те намекнули, что его содержат уже и не за то дело. А готовят теперь к отправке в Германию в качестве остарбайтера, сейчас там уже формируется очередная партия к отправке. И если она хочет, чтобы мужа отпустили, надо вместо него взамен кого-то послать. Это её ошарашило: «Так вот оно как, оказывается!» Пришла и рассказала всё дома. Стали думать: кого же отправить вместо отца? Анна — самая старшая, но она больная, куда ей! Остальные дочки ещё малолетние — мал мала меньше. И тут сын Борис, которому было лет шестнадцать-семнадцать, предложил свой вариант. «Давай сделаем так, — говорил он матери, — ты отведёшь меня туда, батьку выпустят, меня возьмут якобы отправлять в Германию. Но медкомиссия меня забракует, я же слабый, больной, даже на свои годы не выгляжу. И получится: и батьку выпустят, и меня тоже не возьмут». Подумали, прикинули: если и правда так, то очень даже разумно получается.

Так решено было и поступить. На следующий день рано утром мать и Борис пошли в город на сборный пункт, где готовили к отправке в Германию. Туда, где, как стало известно, находился теперь и Иван. Ничего с собой не брали: ни запасной одежды, ни еды. А зачем? Если сегодня же и обратно домой. Борис мать уверял: «Я такой мелкий, щуплый, в толпе, многолюдстве на сборном пункте затеряюсь, они и не заметят. Я туда-сюда повернусь, да и был таков. Даже до медкомиссии дело не дойдёт. А если на комиссию попаду, то меня уж по-любому забракуют».

На поверку же оказалось, что отчима Ивана выпустили, а Бориса приняли из рук матери, втолкнули за колючую проволоку, где находился сборный пункт. И всё, обратно его оттуда никто уже не выпустил. И никакой комиссии он там не проходил, как впоследствии выяснилось. Поля всё ждала, что, может, он вернётся домой, но в конце концов поняла — дело плохо. Тогда побежала к одному из начальников полицаев, был такой по прозвищу Тыква. Рассказала всё и стала просить, может, он как бы посодействовал, чтобы вернуть сына домой. Тот же, посмеиваясь, говорил ей: мол, ничего страшного, пусть едет в Германию, не один же он, а много таких. И стал расхваливать, как там хорошо, будто на курорт какой людей отправляли, а не в рабство. Поля тогда подумала: «Если так хорошо, почему же ты своих детей туда не отправляешь?» И, не зная, что говорить, взмолилась: «Я ж ему и хлеба не дала с собой на дорогу, тогда на скорую руку завела, а они взяли и не выпустили!» На что Тыква, прикинувшись простаком, воскликнул: «Что, хлеба нет у вас? Так зайди к моей супруге, лет спустя, невестка — жена Бориса, когда рассказывали ей про этот случай, самоуверенно заявляла: «А я бы так никогда не поступила: отдать ребёнка вместо мужа! Ой, извините меня, это, не знаю, как называется». У Поли же тогда от переживаний, от мысли: «Что я натворила?», от острой жалости к сыну как будто что-то даже в голове помутилось. Когда пришла домой, обвела взглядом хату и спросила: «А что это у нас печь теперь как-то не так стоит?»

А Борис, когда их погрузили в товарный вагон и повезли на запад, потом рассказывал: от сильного потрясения, от тоски и переживания, не рассчитывая, что всё так обернётся, упал на пол и спал, не подымаясь, почти сутки. К счастью, с ним в одном вагоне оказался младший брат Степана Бондина Никита, почти одногодок Бориса. Его тоже постигла участь быть отправленным в Германию. У него было с собой кое-что из продуктов, успел захватить, так он во время пути делился с Борисом.