Вскоре началась кампания по угону населения в Германию. Больше старались брать молодёжь, но и мужчин, и женщин постарше тоже привлекали. Правда, некоторым и здесь удавалось проявить хитрость и смекалку, чтобы избежать фашистской неволи. Перед отправкой в Германию всех заставляли пройти медицинскую комиссию. То есть чтоб отправлять туда людей более-менее здоровых, способных трудиться на «великий рейх», как говорили немцы. Слабых, обессиленных, больных, да к тому же, может, ещё и заразными болезнями, отправлять в «фатерлянд» (в своё отечество) смысла не было. Некоторые из угоняемых в Германию, особенно женщины, шли на хитрость. Например, если сильно натереть чистотелом какую-то часть тела — ногу или руку, та станет краснеть, опухнет, и даже могут открыться раны в том месте. При обследовании комиссия таких, конечно же, забраковывала. И стоило только перестать натирать этим снадобьем, рука или нога быстро поправлялись. Или же ещё натирали куриной слепотой глаза. После этого глаза краснели, слезились и даже начинали гноиться. Когда такого больного забраковывала немецкая комиссия, тот промывал глаза и переставал их натирать куриной слепотой. И недуг вскоре проходил, правда, последствия такой процедуры не были известны.
Вполне возможно, что эта кампания по угону населения в Германию шла неудовлетворительно, и немецкое руководство оставалось недовольно. Решено было собрать с вещами всё население Кожан-Городка (и стар и мал) на площади и определить, кого отправлять трудиться на благо «великого рейха», а кого оставить. Тут же возник вопрос: как собрать всех, чтобы те явились, не спугнуть, не дать им разбежаться? Полицаев не так много, начни они ходить по домам и требовать собраться, может возникнуть паника. И разбегутся они из своих домов, и попрячутся кто куда. Руководством местных полицаев было придумано следующее мероприятие. Или же идея была позаимствована у кого-то? Например, где-то в других сёлах подобное было апробировано и дало положительный результат. По улицам стала ездить «катеринка», как называли её местные, — немецкая машина с громкоговорителем. В ней сидел кто-то из полицаев, хорошо знавший всех жителей. В громкоговоритель он называл их имена и прозвища. И не просто кричал, дескать, собирайтесь все на площадь. К этому делу полицаи подошли очень даже творчески. Из громкоговорителя звучали этакие прибаутки в стихотворной форме. Подъезжали к двору, где жила Федора Евтихова. В огороде у неё росла конопля. И сразу становилось ясно, куда можно спрятаться. Тут же слышалось: «Эй, Федора, в конопли не хавайся, а в Германию собирайся. Да забирай свои шаты-латы (барахло-имущество), если же не заберёшь свои шаты-латы, то заберут их немецкие солдаты». Когда отъезжали, напоследок из машины слышалось: «Эх, через два, через три наборы, не останется ни одной Федоры!» Женщина, понимая, что никуда не спрятаться, выходила из своего убежища, плача, собирала вещи и отправлялась на сборный пункт, где к этому времени уже было полно таких, как она.
Не минула подобная же участь и семью Бондина Степана. Зная о том, что по селу разъезжает «катеринка» и требует, чтобы все собирались для отправки в Германию, вся семья твёрдо решила прятаться. Но почему-то все стали тогда прятаться порознь. Было лето, и Степан с сыном, перейдя реку Цну, устремились к Припяти, в те места, где можно было встретить партизан. Средняя дочка влезла на дерево в своём дворе и спряталась в густых ветвях. А Елена и младшая дочь, видно, не успели, надо ведь было управиться по хозяйству, скотину досмотреть, прежде чем куда-то уходить надолго. И, к тому времени, когда проезжала машина с громкоговорителем, они еле-еле успели спрятаться за сараями на соседнем дворе. Там стояли бочки пустые, приготовленные под зерно будущего урожая. Вот за этими бочками они и схоронились тогда. И тут из громкоговорителя Елену назвали по имени, и даже определили, где она сейчас прячется. И потребовали, чтоб выходила, собирала вещи и отправлялась в Германию. И Елена, плача, вся в отчаянии, вышла из своего убежища, ведя ребёнка за руку. Запрягла кобылу и стала на телегу грузить добро. Дескать, ничего не попишешь, им всё известно, никуда не скроешься, не спрячешься. Эта «катеринка», наверное, видит и знает всё, и даже мысли читает.
И действительно, к тому времени в центре на площади собрались и стар и млад: даже свекровь Елены явилась туда со своим возом, нагруженным домашним скарбом. Стала и Елена возле неё. Стояли, ожидали, что будет дальше. Елена тихо сказала маленькой дочке, которая сидела на возу на пожитках: дескать, пересядь на воз бабушки нашей, её не заберут в Неметчину, старая уже, такие там не нужны, какой с неё работник. Маленькая Верка так и сделала. Но немец, ходивший невдалеке с винтовкой, заметил это. Молча подошёл, схватил Веру за ухо, стащил с бабушкиной телеги и отправил обратно, откуда она пришла. Дескать, кто разрешил? Все должны оставаться на своих местах!
После проверки всё же часть людей оставили, среди них была свекровь Елены, остальных признали годными для работ в Германии. Построились в колонну — телега за телегой — и на Лунинец; там на станции их погрузят в поезд, в товарные вагоны, и повезут уже куда следует. Когда стали строиться с возами в колонну, началась, как обычно в таких случаях, неразбериха. И Елене дочку, которой тогда было лет шесть-семь, удалось незаметно вновь пристроить на телегу свекрови. А сама со всеми отправилась в райцентр на станцию. Женщина была в отчаянии, слёзы заливали глаза. «Что же делать? Неужели и правда придётся одной, оставив семью, отправляться на далёкую чужбину в рабство? Ой-ёй-ёй, я ж пропала… Назад я оттуда уже, наверное, не вернусь!» — мысленно причитала Елена. Осмотрелась по сторонам: их обоз растянулся ого на сколько! Конвоируют его немцы и полицаи. Попробуй только сунься в сторону, сразу получишь прикладом по спине или, чего доброго, даже пулю. «А что им… Застрелят как пить дать. Одного пристрелят у всех на глазах, другие будут бояться. Что им, жалко!» — так рассуждала Елена, и отчаяние охватывало ещё больше. Путь на Лунинец лежал через деревни Язвинки, Яжевки… Дело шло к вечеру. Хоть и лето, день длинный, но солнце уже стало клониться к закату. С утра начали собирать всех, пока собрали, пока проверили, распределили — кого куда, да тронулись в путь. Да пока добрались до Язвинок, то уже и вечереть стало. Тамошние жители при появлении этого обоза, любопытствуя, стали выглядывать со своих дворов. Но, увидев немцев и полицаев, тут же попрятались. И тут у какой-то женщины с воза слетело колесо, пришлось остановить весь обоз, пока не устранят неисправность. Полицай в ярости исхлестал её пугой за такую оплошность. Она, бедная, испугалась, заметалась, не знала, за что хвататься. Правда, мужчина по соседству, с ближайшего воза, подбежал подсобить. Приподнял воз, подложил что-то для опоры, стал насаживать колесо на ось. Мужчина перепачкал руки дёгтем, женщина протянула ему чистую тряпицу руки вытереть. Тут же на улице оказался колодец. Стали подходить пить, с разрешения конвоиров, пока остановка, заминка в пути. Подошла и Лена вместе со всеми. И вдруг мелькнула отчаянная мысль, когда увидела поблизости открытую калитку в какой-то двор. Оглянулась по сторонам: конвоиры в её сторону не смотрят. Мгновенье — и она уже за калиткой. Пошла к хате, стоявшей поодаль во дворе. Ой, как страшно оглянуться, путь от ворот до хаты, кажется, длится вечность. Каждую секунду ожидаешь, что сзади раздастся окрик или даже выстрел. От этого ожидания вся сжалась в комок. И вот она уже в хате; никто не окликнул, пока шла через двор. Внутри никого нет. Видно, тоже попрятались все, узнав, что по улице движется колонна угоняемых в Германию. Бросилась в переднюю комнату, там кровать. Подняла соломенный матрас и легла под него, на доски лицом вниз. Сердце бешено колотилось: вот-вот её сейчас там хватятся, начнут искать. Найдут и тут же застрелят или штыком заколют… Как страшно! Лежала, вздрагивала от малейшего звука и шороха, доносившегося до её слуха.
А там было так. Уже начало смеркаться, когда обоз тронулся дальше. Кобыла Елены сама пошла без хозяйки, когда все двинулись вперёд. Первое время никто из конвоиров не замечал её отсутствия. А когда ближайший полицай увидел, что лошадь идёт сама и на возу никто не сидит, не стал подымать тревогу, опасаясь, — самому бы не влетело от начальства, что недоглядел. Так и двигались все до города, и только на станции был обнаружен побег. Да что уж там, кого искать.
А Елена наутро возвратилась домой, пришла пешком. Когда эта кампания миновала, то уже никого вторично не привлекали, не отправляли вслед уехавшим. Так и сошло всё с рук; избежал отправки в Германию — твоё счастье, радуйся. А всё добро её и лошадь остались там, на станции в городе.
В тот день, когда ездила «катеринка», Скарабеевы тоже прятались у себя. До их хутора она, конечно, не добралась, но невдалеке проезжала по дороге, и слышен был гул машины, и голос из громкоговорителя. Не выходили из укромного места долго. Уже давно не было слышно ни гула машины, ни голоса из громкоговорителя. Наконец отец Иван сказал: «Вы пока оставайтесь здесь, а я схожу на разведку, узнаю, что там и как там». Выбрался, вышел на дорогу — никого нигде не видно. Но вот заметил далеко впереди женщину. Быстро пошёл к ней: очень захотелось узнать, как там обстоит дело, чем всё это закончилось. Приблизившись, увидел, что женщина стала убегать от него. И вдруг она закричала: «Ой, люди, помогите! Иван Скарабей убить меня хочет!» И только тогда он узнал, что это была его первая жена Сусанна. Он с досадой махнул рукой, развернулся и пошёл обратно. Придя, своим рассказал об этой встрече и с досадой закончил: «Я побежал спросить, думал, нормальная женщина, а это оказалась она… А ну её…»
Вскоре после того как появились немцы, все евреи были взяты на учёт, так, чтоб никто никуда не мог отлучиться из местечка. На одежду им нашивали специальные опознавательные знаки. Из жёлтой материи шестиконечную сионистскую звезду, или её ещё называли звездой Давида. Делалось это очень просто: два треугольника из жёлтой материи наложить один на другой. Верхний немного повернуть по своей оси, и получалась шестиконечная звезда. Теперь появляться где-то на улице евреи могли только с такими опознавательными знаками. Дальше — больше: со временем их и вовсе ограничили в свободе перемещения — заключили в гетто. Скажем так, до того евреи жили компактно на нескольких центральных улицах местечка. Теперь же часть еврейских домов в одном месте обнесли колючей проволокой. И всех евреев согнали в эти дома, получилось так называемое гетто. Поставили охрану по периметру, и теперь никому из них за пределы этой проволоки выходить не разрешалось. Так они и жили там до начала осени 1942 года. Они знали, что обречены, выхода отсюда им больше не будет.
Как-то из их среды набрали группу более крепких мужчин, вывели за проволоку, дали в руки лопаты. Подвели к их же кладбищу и здесь по соседству заставили рыть довольно внушительную по размерам яму. Те сразу поняли, что это значит и для чего. Трудились целый день. И на следующий день они её продолжали копать, потому что яма была немаленькая. А когда вернулись к своим за колючую проволоку, то принесли им невесёлую весть: мол, всё уже готово для нас. Завтра или послезавтра поведут всех туда.
На третье сентября в Кожан-Городке была назначена карательная акция — ликвидация еврейского гетто. Специальная зондеркоманда прибыла из Пинска. И, наверное, очень рано, ещё затемно. Известно, что эта команда в тот же день, в 9 утра, уже приступила к подобной акции в Лахве. В Лунинце ликвидация гетто произошла четвёртого сентября 1942 года. И вот за колючую проволоку в гетто Кожан-Городка вошли вооружённые немцы и полицаи с овчарками на поводках. Заходили в каждую хату, выгоняли всех на улицу, там приказывали строиться в колонну. Искали везде, заглядывали во все щели и дыры, чтобы никто не спрятался, не остался, для этого и собак захватили с собой. Если кто замешкался в сборах или упирался — не хотел идти, не церемонились — били прикладами.
Не доходя до ямы, всех заставили раздеться, одежду сложить в одну кучу. Группами подводили к яме и стреляли с очень близкого расстояния в затылок. Расстрелянные сразу же падали. Спустя время карателям это, наверное, показалось хлопотным делом. Теперь, подведя группу к краю могилы, они требовали, чтобы те сами спускались в яму и ложились на трупы лицом вниз. А палачи уже только стреляли в них сверху, пытаясь попасть в голову, чтобы сразу наверняка. Конечно, крик, гвалт, причитания стояли страшные. Но палачи, не обращая внимания, методично, с немецкой пунктуальностью выполняли свою работу. И ещё солнце не успело хорошо подняться над верхушками деревьев, как всё было кончено. Почти тысяча евреев лежала в братской могиле. Оставалось только засыпать песком. Этим занялись полицаи. Грузовик с зондеркомандой тут же направился в Лахву.
Говорили, что в домах, которые стояли ближе к еврейским кладбищам, поскольку лес был низкорослым, было хорошо видно всё, что происходило. Самые бездушные и любопытные даже залезали на чердак и наблюдали через слуховое окно.
После того как гетто было ликвидировано, полицаи себе, как они хвастались, набрали всякого добра, оставшегося от евреев. Один из начальников набрал столько вещей женского гардероба, что его дочка позже, уже после войны, долго щеголяла в этих нарядах, приходя в клуб на танцы.
После немцев и полицаев и некоторые остальные жители местечка ходили по домам, оставленным евреями, чтобы чем-нибудь поживиться. Брали, что осталось. Некоторые искали, копали и даже находили золотые монеты, ювелирные изделия, которые закапывали в землю евреи, чтоб не досталось палачам. И даже один из братьев Степана Бондина, говорили, что был нашёл горшок с золотыми монетами на еврейских пепелищах.
Другой брат, тот, за которого когда-то хотели отдать замуж Елену, вступил даже в полицаи — пошёл на службу к немцам. Но, скорее, не корысти ради, а получилось всё это по какому-то недоразумению, глупости. Он и неплохой был парень, очень добрый, мягкосердечный. Вот из-за своей мягко-характерности он и поддался, и уступил уговорам. Его и уговорили послужить немцам. Степан, узнав об этом, сильно разозлился, ругал его. И даже бил на правах старшего брата. Было это уже в конце войны. Ни в каких акциях карательных тот, конечно же, не участвовал, всего лишь два дня и побыл в форме полицая. Но за это впоследствии схлопотал аж десять лет лагерей.