Хотя Анна и была больным ребёнком в семье, всё равно ей, как старшей, приходилось очень много трудиться. Особенно в поле. Когда созревали зерновые, наступал период жнива. В их местности, наверное, как и во всей Беларуси, крестьяне больше выращивали жито, пшеницу — меньше, на этих почвах она хуже росла. Весь труд уборки урожая в основном ложился на женские плечи. Жито не косили мужчины косами, пожалуй, и все зерновые культуры также, а женщины жали серпами. Потому что спелые колосья, когда размахнёшься и ударишь косой по стеблю, будут терять часть своих зёрен. При такой уборке будут большие потери урожая.

Огромное поле узкой полосой протянулось в длину почти на три километра. Работают — жнут жито — только вдвоём, мать и Анна. Очень жарко, хочется пить, вода в кувшинчике, которую взяли с собой, давно нагрелась, плохо утоляет жажду. И так тяжело в этот зной работать, да ещё когда и здоровья у тебя особого нет. А тут ещё Анна нечаянно порезала руку серпом, срезала кусок мяса с кожей с левой руки, величиной с пятак. Боль ужасная, кровь хлещет. Какой-то тряпкой попыталась завязать, приложила к ране тот отрезанный кусочек мяса, будто он сможет прирасти. Спустя время белая тряпка становится красной, набухает кровью, невозможно остановить кровотечение…

И всё же, посидев какое-то время в разоре (борозде), нужно всё равно идти работать, хоть и такая серьёзная травма была. Как же мать оставишь одну на этом поле выбиваться из сил, кто ей поможет, кроме дочки. Потом эта рана долго ещё беспокоила, не могла зажить. Вот вроде бы, казалось, несколько начало заживать. Но стоило сжать руку, согнуть пальцы — и вновь зарубцевавшееся лопалось, текла кровь. Конечно, ране в таком подвижном месте очень непросто было зажить.

Когда жали жито, Анна потом признавалась, бывало так тяжело, что хотелось умереть, да чтоб належаться, отдохнуть, чтоб никто не беспокоил.

Мать Поля была крепкая, никогда не жаловалась на здоровье. В еде обычно неприхотливая. Идя на поле, еды с собой особо никогда не брала: вот воды там кувшин, краюху хлеба с солью и всё, достаточно. Анне ж, слабой здоровьем, такая еда не годилась, и она часто обижалась на мать: дескать, идём на поле день работать, и ничего из еды не взять. Что это: жадность, безалаберность или эгоизм такой, мол, мне достаточно хлеба и воды, а до других и дела нет? Иногда мать на это отвечала так: «А, ничего, хлеб да вода, то сама еда!» А иногда сокрушалась: «Ой, трэба было хоть яйцэ спекти да узять с собою». И в следующий раз всё повторялось: никто того яйца не пёк и не брал.

Когда родилась Марина — последний ребёнок в их семье, — перед самой войной, Полине в это время уже было сорок лет; Анне — двадцать. Родилась Марина летом. И, когда жали жито, приходилось люльку с ребёнком брать с собой на поле. Анна особенно злилась тогда: ребёнок часто плакал, и мать бросала работу и бежала к дитяти — кормить грудью и колыхать, успокаивать. Анне в это время приходилось одной работать и за себя, и за мать. Такая практика тогда была сплошь и рядом: женщины грудных детей брали с собой на поле. Люлька (колыска, колыбель) выглядела так: четыре палки (две длинных и две коротких) обшивали полотном так, чтоб оно несколько провисало снизу. В образовавшееся углубление клали ребёнка. К четырём углам привязывали верёвки и соединяли вместе. Ставили треногу из шестов и к ней подвешивали колыбель. Сверху закрывали пологом от мух, комаров или от солнца. Всё это приспособление и ребёнка мать брала с собой на поле и устанавливала где-нибудь поблизости от себя. Удалившись во время работы от колыбели, переносила её на новое место, поближе к себе. И так постоянно. Если ребёнок начинал плакать, она оставляла работу и шла к нему. Рассказывали, что однажды мать оставила ребёнка в люльке где-то за кустами, чтобы укрыть от знойного солнца. Сама продолжала жать. Далеко отошла, радуется, что дитя долго молчит, не беспокоит, до этого всё никак работать не давало. Когда решила посмотреть, обнаружила, что люлька пустая и ребёнка нет. А это волк незаметно подкрался, унёс подальше и съел. Потом только косточки нашли. Вот такие бывали случаи.

Любила Анна также в юные годы смотреть со стороны чужие свадьбы. Это такое зрелище по тем временам, столько всего интересного можно было увидеть. Стоят, ждут все: вот-вот невесту привезут. Или едут в церковь на лошадях венчаться. Едет свадебный поезд — то есть много повозок с лошадьми одна за другой. А когда начиналось застолье, то можно стоять под окнами, наблюдать: как гости в хате пьют и едят. Какие напитки, какие закуски, кто присутствует за столом из приглашённых, как ведёт себя невеста, жених, чем одаривают молодых. Из спиртных напитков тогда было… Если это во времена буржуазной Польши (с 1921-го по 1939 г.), то, скорее всего, водка была покупная — «монополька», да какая, может, брага хмельная. Самогонка вряд ли присутствовала, потому что за самогоноварение очень строго наказывали власти. Начиная с 1939 года, и в войну, и в послевоенное время могла быть и самогонка. Её, конечно, подпольно, но всё же гнали. Таких строгих мер против самогонщиков власти, пожалуй, не применяли. Из закусок тогда были… Анна, вспоминая те времена, рассказывала. Почему-то закуской, по её словам, в то время считались какие-нибудь выпечки из теста, из белой муки. Например, булка со сладкой маковой начинкой или всевозможные крендели (закрутки) из сладкого теста. Также обязательным атрибутом тогдашнего хорошего свадебного застолья был красный сладкий кисель, обязательно очень густой, разлитый в миски. Сметана, также в мисках, творожный сыр. Жареная рыба и яечня, но не глазунья на сковородке, а такая в мисках — яйца с молоком — скорее, омлет. Мясных блюд почему-то было мало. Или, может быть, Анна больше обращала внимание на блюда более близкие ей по вкусу как женщине, о них и говорила. Но чего уж точно тогда не было на свадьбе, то это картофеля и салатов. Картофель отсутствовал, потому что считался уж слишком обыденной, простецкой едой для таких торжественных застолий. А салаты тогда, да ещё в крестьянской среде, и вовсе никто не знал и не употреблял. На свадьбах или других торжественных мероприятиях сервировка стола — блюда, продукты — должны были показывать зажиточность хозяев.

И вот Анна, бывало, насмотрится на все эти знатные угощения — пития и яства, а когда придёт домой, там ждёт её традиционный ужин. Это варёный картофель, скорее, даже в мундирах, его, достав из печки в чугунке или горшке, высыпали прямо на деревянный не застланный стол. И даже несколько картофелин обязательно в таких случаях скатятся на пол, и пар от горячей пищи взметнётся к самому потолку. Семья большая, и где такой посуды наберёшься, чтобы такое количество картофеля вместить разом на столе. Да и стынет он так лучше — высыпанный из посуды. Вдобавок к картофелю подавались солёные огурцы или квашеная капуста. Анна же при виде всего этого, после того, что наблюдала на свадебных столах только что, сердилась на своих домашних и не хотела садиться есть. Да и не любила она кислой капусты и солёных огурцов по причине собственного нездоровья. Ей больше нравились молочные блюда, например, затирка на молоке. Но для неё отдельно никто ничего не готовил. Вот, мол, ещё будет харчами перебирать, ешь, что все едят. В основном к картофелю традиционно подавалась капуста и огурцы, реже сало, жареное на сковородке. Утром, чтобы приготовить завтрак, топилась печь. Пеклись блины, чаще из муки, реже картофельные (драники, таркованцы), жарилось сало или просто растапливался жир свиной, чтобы блинами макать туда. Если пост или постный день — то вместо сала, жира — подсолнечное, льняное или конопляное масло. Также утром в печи готовился одновременно и обед. Когда осень, зима или ранняя весна — щи из квашеной капусты с мясом или без мяса. Или картофельный суп с мучными галушками или крупой. Каша чаще из пшена или гречки. Вместо чая — компот из сухофруктов (взвар). Летом на первое — щавель, щи из свежей капусты, борщ из ботвиньи (ботвы красной свеклы) или молочный суп. Всё это, сваренное утром, стояло, упревало в печи до самого обеда. На ужин же вновь топили печь. Тогда традиционно — варёный картофель или те же блины. Могла быть затирка (затерка) — мучные галушки, сваренные с молоком или просто с водой.

Ещё перед войной Анне в женихи, так сказать, пророчили одного парня. Некоего Гришу Гарбарова. Как-то, гуляя с подругами по улице и проходя возле его хаты, Анна видела, как он сидел и пил чай, держа в руках стакан. Это был вечер, горел свет в доме, окна не занавешены, и с улицы было видно, что делается в доме. Анна знала, что он болеет. И как-то жалко было его. А вскоре он умер. И так Анна и не вышла замуж.

Как-то раз одна из её подруг затеяла ехать на некий хутор гадать на женихов. Дескать, на этом хуторе была очень знающая гадалка — всю правду тебе скажет. Тогда стояла зима и как раз разыгралась метель. Снегу навалило — по пояс, замело все дороги, и ещё продолжало сыпать-мести. Зина, так звали девушку, вывела кобылу из сарая и начала запрягать её в сани. А метель-вьюга снег крутит так, что не видно ни свету ни миру. Подруга же решительно говорила, обращаясь к Анне: «Ганно, едом гадать. Всё равно едом». И сама в то время продолжала запрягать лошадь. Так ей приспичило тогда. Но вдруг выскочила мать подруги из избы и в ужасе закричала: «Зино, не пущу! Поедете и душу загубите! И сами пропадёте, и коня сгубите! Куда вы в такую погоду?» Встала перед лошадью и дочкой, руки расставила крестом и всё же не пустила. А так — неизвестно, что было бы, если б поехали тогда: где-нибудь и правда замело б, замёрзли б в снегу.

При первых советах в Кожан-Городке в клубе стали показывать кино. Те, кто заплатил, сидели в зале и смотрели советский кинематограф. Но некоторые девушки — Аннины ровесницы — пытались смотреть кино с улицы через окно, подымаясь на высокое крыльцо. Или же стояли на крыльце, приоткрывали дверь и смотрели, что там делается на экране. Кино для них тогда было в диковинку, никогда ещё доселе невиданным зрелищем. Естественно, очень хотелось посмотреть. И, конечно же, Анне тоже хотелось не отставать от своих сверстниц. Те — на крыльцо и в окно смотреть, и она айда с ними. Какой-то новоиспечённый администратор в недавно открывшемся клубе, кто-нибудь из советских активистов, время от времени выбегал и гонял девушек. Мол, непорядок, ишь ты на них, пытаются бесплатно посмотреть кино. При его появлении те разбегались врассыпную, прыгая прямо с крыльца. Видно, тем администратором был молодой мужчина, и девушкам вот так подразнить его было за удовольствие. Этакое своего рода развлечение. Если он стаскивал какую девушку с крыльца, та обычно легко спрыгивала как ни в чём не бывало и отбегала на безопасное расстояние.

И вот в очередной раз он выбежал уже порядком разозлённый. Все привычно кинулись врассыпную. Анна же, по причине своего нездоровья, не обладая таким проворством и резвостью, как её товарки, не успела отбежать. Тот активист-администратор схватил её и, размахнувшись, с силой пихнул с крыльца. И получилось, что она упала задом. При этом, не имея возможности как-то сдержаться, полетела так с высокого крыльца, что, как говорят в таких случаях, аж ногами накрылась. У Анны тогда всё аж отсело внутри от такого падения. Что это было? Или тот человек был настолько рассержен, до белого каления, что готов был именно так поступать? Или же он и сам не ожидал, что так получится? Например, схватил эту девушку, полагая, что будет как с остальными: её толкнёшь, она ж ловко вывернется и легко спрыгнет. Анна потом признавалась: «Это было мне хорошей наукой. Больше я в кино таким образом не ходила. Как семь баб отшептало».

Подобным образом отучили её и глазеть на чужие свадьбы. Было это уже после войны. Пошли Анна с сестрой Евой на одну из таких свадеб, как обычно, посмотреть со стороны. Был вечер, и вот-вот должны были молодую привезти в дом жениха. Это же всегда так интересно! И вдруг к Анне подошёл пьяный мужик по прозвищу Бэм. И на потеху там стоящим стал хватать её за грудки и пытаться повалить на землю, мотая её из стороны в сторону. Присутствующие там, глядя на это зрелище, хихикали. И неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы не увидела это Ева, стоявшая несколько поодаль от Анны. Она тут же подбежала, схватила этого мужика и с силой оттолкнула. После этого тот приставать уже не решился. Ева была сильная. Ещё в детстве её заставляли бороться с парнями — друзьями Бориса — старше её годами, и она оказывалась сильнее их. «Это была другая наука», — позже признавалась Анна. С той поры она перестала ходить глазеть на чужие свадьбы, помня этот случай.

А ещё как-то после войны Анна с подругами решила в складчину устроить вечеринку: купить водки, приготовить закуски. Мать Поля, узнав, что Анна собирается участвовать в подобном мероприятии, стала бранить её: «Ты ж пить всё равно не будешь, я знаю. Только деньги зря отдашь». Анна упрямо твердила: «Буду. Что, я хуже других?»

И вот они собрались у одной из подруг дома. Купили водки, напекли яечни, нарезали сала, хлеба, короче, накрыли на стол. Разлили водку по стаканам. «Ну, будем здоровы». Подняли, чокнулись, зазвенело стекло. Все выпили, и Анна тоже свой стакан осушила. Ей тут же предложили закусить — подсунули горячую яечню. И когда она закусила горячим, то сразу же и опьянела. Закружилась голова, всё поплыло в глазах. Уронила голову на стол, так и осталась сидеть, не двигаясь с места. Позже рассказывала она об этом.

«Что пьяные ничего не помнят, ничего не понимают, — я думаю, — это неправда. Похоже, что притворяются. Вот я, когда опьянела… Я ж сижу и всё помню, всё прекрасно понимаю, знаю, где нахожусь и что со мною происходит. Только вот голову не могу поднять от стола. Только попытаюсь поднять, всё как закружится и тошнить начинает. А вот подруги мои начали себя вести как-то сразу не так. Лишь бы что говорить стали. Например, Женя Ермакова, у которой дома тогда и собрались, стала громко выкрикивать: «А подайте мне сюда Емельяна Монзака! Где мой жених Емельян Монзак?» (двоюродный брат Анны, сын Зои и Степана)».

Фамилия Скарабеевых была Монзак, а прозвище — Скарабеи оттого, что были все черноволосые, как жуки-скарабеи. Емельян к тому времени уже был отслужил в армии; и, видно, Жене Ермаковой он нравился, и та мечтала, чтобы он стал её женихом. Он, правда, потом женился на другой девушке.

Гулянка продолжалась, девушки пили, закусывали, только Анна сидела, не подымая головы. Когда пыталась это сделать, всё кружилось, и казалось, хата ходит ходуном. Анна слышала из обрывков разговора подруг, что кто-то заглядывал к ним в окно. И тогда девушки, схватив сырые яйца, выбегали на улицу, чтобы забросать тех, кто заглядывал в окна. Как потом выяснилось, это Ева — сестра Анны — шла со своими подругами, и решили они заглянуть на ту гулянку. И их так негостеприимно встретили старшие девушки.

Анну же потом, ближе к вечеру, увела мать домой, кто-то сказал, что та не может сама прийти. Мать пришла и кое-как увела её тогда.