Лаэль опустила перо в чернильницу, вырезанную из цельного куска оникса, и замерла, глядя на чистый лист дорогой дайцинской бумаги. В Серебролесье наступил час Долгих Теней. За окном дворца заходящий Стяг окрашивал кроны древних деревьев в красноватый оттенок. Здесь было тихо. Так тихо, что она слышала собственное дыхание и далёкий перестук копыт патруля у главных ворот. Эльфы начали ездить верхом на лошадях с подачи её мужа, императора Эригона Первого. И теперь конные патрули регулярно проезжали по улицам Серебролесья и основным трактам между замками, обеспечивая надёжную охрану жителей и торговых караванов.
Писать Эригону ей было сложно. Не потому, что не хватало слов, а потому, что между ними теперь лежали долгие дни пути. Но долг императрицы требовал отчёта, а сердце женщины — прикосновений, пусть и через бумагу.
«Мой Император. Мой любимый Эригон…» — начала она. А дальше уже текст полился на бумагу сам, следуя полёту её мыслей.
' Жизнь лесного королевства, ставшего теперь ядром нашей империи, под жёстким управлением твоей бабки Элары наконец обрела то равновесие, к которому мы так долго стремились. Лорды, ещё недавно точившие мечи в тени своих замков, притихли. Вряд ли они полностью покорились и полюбили нас, но страх и очевидная выгода смирили их. Торговые пути снова ожили. Караваны с деревом и редкими смолами уходят на юг, возвращаясь гружёнными солью и зерном. На Степном торге снова проводят ярмарки. Гномы опять начали поставлять уголь и железо.
Твоя идея с полевыми школами оказалась очень правильной, хоть поначалу и казалась многим безумием. Лорды-заложники, оставшиеся во дворце под моей опекой и под очень надёжной охраной «теней», ведут себя достойно. Те, кто не ушёл с твоим войском, теперь проводят часы, обучая детей степняков и орков грамоте и основам нашего права. Смешное зрелище: гордый эльф из высокого рода, склонившийся над табличкой вместе с маленьким орком или сыном кочевника. Но это работает. Мы не просто учим их читать и писать — наши народы, хоть и с трудом, но начинают прорастать друг в друга, как переплетённые корни элларий.
Если бы разочарование имело звук, оно бы сейчас круглосуточно гремело в лабораториях Ромуэля. Старый мастер-алхимик проводит там дни и ночи, окружённый чертежами и мёртвыми кристаллами Эфира. Результаты плачевны, Эригон. Ему так и не удалось зарядить ни одного кристалла из тех запасов, что ты оставил. Ромуэль ворчит, бьёт посуду и утверждает, что кристаллы «молчат». Пока он продолжает свои изыскания, но я вижу, как у него опускаются руки. Единственное, чего он смог добиться, — это понять отличие красного кристалла Первой Жрицы от обычных синих. Ромуэль случайно порезал палец рядом с ним и увидел бурную реакцию в глубине кристалла, что навело его на мысли о том, что тот имеет какое-то отношение к магии Санти-Дай. Не знаю, откуда камень появился у Первой Жрицы, но, похоже, тут не обошлось без вампиров. К сожалению, найти ему применение вместо синих кристаллов Ромуэлю пока тоже не удалось.
Для восстановления рощ мне хватает природных запасов Эфира в коре элларий. Зато, едва избавившись от чёрной плесени, земля сама откликается мне с пугающей взаимностью. Рощи цветут так обильно, что аромат пыльцы кружит голову даже самым стойким стражам. Элларии в этом году плодоносят сверх меры. Старейшины говорят, что деревья чувствуют кровь, пролитую где-то далеко за океаном, на западе, и пытаются возместить смерть избытком жизни. Плоды тяжёлые, полные сладкого сока, насыщенные питательными веществами, — их хватит, чтобы прокормить всё Серебролесье и отправить обозы следом за тобой, если возникнет нужда. Кроме этого, мы с Мириэль наконец-то начали производить элларийский бальзам, запас которого я передам тебе с этим посланием.
Кстати, о целительнице. В наших залах зреет ещё одна история, которую я не могу обойти вниманием. Лорд Тарел Ромэйн, которого ты оставил правой рукой Элары, сделал Мириэль предложение о браке.
Это будет, конечно, странный союз. Тарел — третий по статусу эльф в Серебролесье после меня и Элары, достаточно жёсткий и прямолинейный. Он Ромэйн, и это имя само по себе — гарантия надёжности. Но Мириэль… она всё ещё колеблется. Тень «Белого Пика» и слава братоубийцы, которые тянутся за Тарелом, мешают ей просто закрыть глаза и сказать «да». Она мне сказала, что боится его холодности, боится той решительности, с которой он когда-то перешагнул через кровные узы ради места в твоей империи. Но, наблюдая за ними на прогулках в рощах, я вижу, как она смотрит на него. Скорее всего, она согласится.
И последнее, Эригон. Самое личное, что я решилась доверить этому листу.
Несколько дней назад я проводила ритуал восстановления в одной из дальних рощ, пострадавших от чёрной гнили. Мы стояли в кругу стражей рощ, когда эллария внезапно отозвалась. Это не был обычный шёпот листвы. Дерево вспыхнуло ярким светом, на мгновение перекрыв свет полуденного Стяга.
Этот свет просветил меня насквозь. Это было не больно, но в тот миг все присутствующие стражи рощ и простые садовники увидели то, что я сама лишь начала подозревать.
Я беременна, Эригон.
Первородный свет элларии показал плод в моём чреве как маленькую золотую искру. Древо признало твоё дитя раньше, чем я успела облечь это в слова. В Серебролесье теперь об этом говорят на каждом углу. Народ воспринял это как высшее благословение твоего похода.
Береги себя! Империя ждёт твоего возвращения, а я… мы ждём тебя больше, чем кто-либо ещё.
Твоя императрица, Лаэль'.
Она отложила перо. Чернила подсыхали, блестя в свете угасающего Стяга. Письмо уйдёт на рассвете с самым быстрым гонцом. Лаэль коснулась живота. Там, под кожей, теплилась новая жизнь — дитя императора, рождённое в эпоху перемен.
Главный императорский зал Небесного Трона был создан когда-то в древности так, чтобы каждый входящий чувствовал себя песчинкой на фоне вечности. Потолок, расписанный созвездиями ушедших эпох, терялся в сизом дыму благовоний, а пол, выложенный плитами из чёрного обсидиана, отражал пламя факелов, словно застывшее озеро. Сегодня здесь было тесно. Высшие сановники, генералы в парадных доспехах и наместники дальних провинций заполнили пространство, создавая нервный гул.
На возвышении, у подножия Драконьего трона, стоял тот, чьё появление всегда предвещало либо великую мудрость, либо великую скорбь. Бессмертный мудрец Чжоу.
На первый взгляд он казался глубоким стариком, чья кожа напоминала иссохший пергамент, но его глаза, лишённые белков и светящиеся мягким молочным светом, принадлежали существу, не знающему возраста. На нём была простая мантия из серого неокрашенного шёлка, которая казалась тяжелее любой кольчуги. Говорили, что он помнит времена, когда Стяг в небе был лишь тусклой искрой, и что его голос — это голос самой земли Дайцин.
Когда император вышел в зал, все пали ниц. Некоторым пришлось для этого сильно постараться, так как в тесной толпе было затруднительно найти место, чтобы опуститься на колени и коснуться лбом пола.
Лун Вэй медленно уселся на Драконий трон. Он велел всем поднять головы и махнул рукой в сторону Бессмертного мудреца, разрешая ему говорить.
Чжоу поднял свою костлявую руку, и зал замер. Даже звяканье доспехов у дверей прекратилось.
— Вы смотрите на свои границы и видите неприступные горы. Вы смотрите на Пасть Бездны и видите защиту Единого, — голос мудреца был тихим, но заставлял головы болеть от напряжения, вслушиваясь в его слова. — Но я смотрю на север и вижу смерть. Серебряный Вихрь — это не просто дикий набег за золотом или рабами. Это очищающее пламя для всех нас, ведомое волей безумного эльфа, который не знает пощады.
Чжоу медленно обвёл взглядом присутствующих. Его молочные глаза на мгновение задержались на императоре Лун Вэе.
— Он не просто очередной степной вождь. Он собрал под своим началом тех, кто веками грыз друг другу глотки. Вольные города уже пали под его пятой или вскоре падут. Если мы не поднимемся сейчас, завтра некому будет оплакивать Дайцин.
В зале повисла душная тишина. По реакции толпы придворных было видно, как быстро сведения о страшном враге объединяют людей, заставляя забывать внутренние разногласия между отдельными кланами и общинами.
Император Лун Вэй, чьё лицо за последние дни стало бледным и осунувшимся, поднялся с трона. В этот момент он выглядел как человек, принявший неизбежное.
— Слова мудреца — это воля Единого, — голос императора дрожал от волнения. — Дайцин не будет ждать, пока хищник ворвётся в наш дом. Я объявляю Великий Призыв. Открыть арсеналы, запечатанные со времён Войны Трёх Драконов. Наместникам всех провинций империи — собрать ополчение и выдвинуть легионы к Последнему Оплоту. Магам приготовиться дать отпор подлым захватчикам.
Он сделал паузу, обводя взглядом своих генералов.
— Соберите пятьдесят тысяч, которые разобьют этот Вихрь в пыль и не дадут ему пройти через Пасть Бездны внутрь империи.
Весть о военном призыве разлетелась по империи со скоростью почтового стрижа. Города Дайцин, привыкшие к неспешному ритму жизни, превратились в кипящие котлы слухов и нарастающих беспорядков.
На рынках и в чайных домах столицы люди шептались, переходя от бравады к почти животному страху.
— Пятьдесят тысяч? — старый торговец тканями качал головой, глядя на проходящую мимо колонну новобранцев. — Лун Вэй вычерпывает империю до дна. Последний раз такое войско собирали, когда была война с Железной империей. Это ж сколько лет назад-то уже было, и не упомнишь.
— Молчи, старик, — огрызнулся его сосед. — Теперь всё иначе. Мудрец Чжоу сказал, что враг страшен. Говорят, этот эльф-император Серебряного Вихря — демон, восставший из самой Бездны. Он ест человеческую плоть и командует каменными великанами.
— Хуже того, — прошептал кто-то из толпы. — Поговаривают, что сам Ли… наш Великий Дракон, гордость империи… он не погиб. Он служит этому подлому эльфу. Водит его отряды в бой. Как может такой известный человек, клявшийся на крови императору, стать псом варвара?
В армии настроения были не лучше. Ветераны, помнившие про разгром легионов генерала Ли в степи, чистили доспехи в угрюмом молчании. Слухи о том, что их бывший кумир теперь на стороне врага, разъедали дисциплину хуже ржавчины. Но приказ был абсолютно чётким.
Императорские арсеналы Дайцин открыли. Основу армии составляли тяжёлые легионы «Небесного Щита». Каждый воин был закован в ламеллярный доспех из закалённой стали, а их длинные алебарды — цзи — могли остановить натиск любой кавалерии. За пехотой следовали отряды арбалетчиков, чьи механизмы позволяли пробивать даже самые толстые щиты. Было принято решение и собрать ополчение. Крестьян, которые владели луком.
Дайцин всегда славился своей организованностью, и сейчас эта машина войны пришла в движение, лязгая металлом и грохоча тысячами сапог по мощёным трактам.
Колонны войск вытягивались в бесконечные ленты, направляясь на север, к Последнему Оплоту. Эта крепость, врезанная в скалы, считалась ключом к империи. Мощные стены, глубокие рвы и защитные магические руны делали её неприступной. Висячие мосты соединяли противоположные стороны глубокого каньона, разделившего мир на северные территории и земли империи. И в крайнем случае их можно было сжечь или обрушить, окончательно отрезав нападавшим путь в империю. Но военачальники были уверены: если надолго задержать Вихрь у стен Оплота, то жажда и голод сделают всё остальное.
Столица империи Дайцин встретила посольство Железной империи не церемониальными колоколами и лепестками лотоса, а удушливым запахом гари, пыли и почти паникой. Небесный Трон, который в донесениях описывался как обитель вечного покоя и утончённости, сейчас больше походил на сумасшедший дом.
Во главе кавалькады ехал граф Юлий Корнелиус, чрезвычайный посол Феррума. Облачённый в кирасу из чернёной «звёздной стали», поверх которой была наброшена тяжёлая тога, он сидел в седле с той безупречной прямотой, которая выдавала в нём старого кавалериста. Его висок пересекал тонкий белый шрам — память о стычках с кочевниками. Уже тогда, в пору его боевой молодости, он перестал чему-либо удивляться. Но сейчас его глаза выражали крайнюю степень недоумения.
За его спиной, в закрытой карете, обшитой листами полированной бронзы, находилась прекрасная Лаура. Дочь Севериана Флакка, Верховного магистра легионов, была воспитана в неге дворцовых покоев и обладала великолепными знаниями о живописи и скульптуре. Её белокурые локоны были убраны в строгую причёску, а платье красиво переливалось в свете Стяга разными цветами. Само совершенство!
Но сейчас в серых глазах невесты императора Дайцин застыл ужас. Она ехала сюда, чтобы стать залогом союза, железным стержнем в хрупком теле Дайцин, но то, что она видела сквозь узкую щель в шторках кареты, заставляло её сердце биться чаще.
— Граф, что происходит? — её голос, негромкий, но властный, донёсся из глубины экипажа. — Это не похоже на приветственную процессию.
Юлий пришпорил коня, притираясь ближе к карете.
— Боюсь, леди Лаура, мы прибыли в самый неудачный момент. Город охвачен паникой.
Улицы Небесного Трона были забиты людьми. Горожане тащили узлы с пожитками, впрягались в телеги, нагруженные рисом и утварью. Слышались крики, плач детей и резкие выкрики стражников, пытавшихся навести порядок.
Внезапно толпа, хлынувшая из бокового переулка, преградила путь посольству. Это были не беженцы, а возбуждённые ремесленники и чернь, подогретые слухами о «демонах с севера». Увидев всадников в странных доспехах и большую карету, они качнулись вперёд.
— Чужаки! — выкрикнул кто-то в толпе, указывая на Юлия грязным пальцем. — Из-за них Единый прогневался на Дайцин! Это они принесли заразу со своих гор!
В карету полетел первый камень, со звоном отскочив от бронзовой обшивки. Корнелиус мгновенно выхватил меч. Его телохранители — десяток ветеранов, перекинув щиты со спины, — слаженно перестроились, образовав вокруг экипажа стальное кольцо.
— Назад, шваль! — рявкнул граф на едином, и его голос, привыкший перекрывать грохот сражения, на мгновение осадил толпу. — Мы — посольство Железной империи! Кто коснётся этой кареты, умрёт на месте!
Но страх — плохой советчик для разума. Толпа снова забурлила. Лаура, не выдержав, рывком распахнула дверцу кареты. Она стояла на подножке, высокая, бледная, в своём прекрасном искрящемся платье. В её руке был короткий кинжал с гербом Флакков.
— Смотрите на меня! — выкрикнула она на ломаном дайцинском. — Я — невеста вашего императора! Тот, кто преграждает мне путь, нарушает волю Сына Неба! Вы хотите ощутить на себе гнев Лун Вэя и не дожить до рассвета?
Этот жест, безумный в своей смелости, подействовал. Горожане, привыкшие к тому, что знатные женщины скрываются за семью ширмами, опешили. Как и сам Юлий Корнелиус. Он ошарашенно смотрел на прекрасную утончённую Лауру, размахивающую родовым кинжалом и орущую что-то на дайцинском в сторону разъярённой толпы. И ещё больше он обалдел, когда толпа вдруг утихла и начала медленно рассасываться. Похоже, Верховный магистр легионов Флакк позаботился о том, чтобы его дочь учили не только высокому изобразительному искусству. Во всяком случае, кинжал в руке она держала вполне профессионально и со знанием дела.
В этот момент из-за поворота показался отряд императорской гвардии в золочёных панцирях. Солдаты действовали быстро и безжалостно, пуская в ход древки алебард и расчищая дорогу для «железных гостей». Хотя их помощь, похоже, уже и не требовалась.
Приём во дворце Небесного Трона был далёк от тех описаний, что Лаура читала в книгах. Не было медленных танцев, не было многочасовых церемоний дегустации чая. Везде царила суета, которую невозможно было скрыть за расшитыми ширмами. Слуги бегали с охапками свитков, чиновники в высоких шапках спорили в коридорах, не заботясь о приличиях.
Император Лун Вэй принял их в малом зале. Он выглядел измождённым, его глаза горели нездоровым огнём. Он едва взглянул на Лауру, ограничившись формальным приветствием, хотя любая другая женщина на её месте была бы оскорблена таким пренебрежением. Но Лаура Флакк видела перед собой не жениха, а военачальника, чей фронт, похоже, трещит по швам.
— Нам жаль, что ваш приезд совпал с этими… обстоятельствами, — бросил император, обращаясь скорее к графу Корнелиусу. — Созыв легионов и ополчения требует всего моего времени.
— Мы слышали о Тянь-Ли, — осторожно произнёс Юлий. — Говорят, город пал?
Лун Вэй резко обернулся. Его лицо исказилось.
— Опять эти дурацкие слухи? Тянь-Ли — всего лишь провинциальный город внутри империи. Мы раздавим этот «Вихрь» у Пасти Бездны. Ваши легионы, граф… когда они прибудут? Это главный вопрос нашего союза.
Корнелиус склонил голову.
— Мой повелитель Флакк ждёт официального акта о бракосочетании. Легионы готовы к маршу, но они не перейдут границу без законного основания. Таков закон Феррума.
Император нетерпеливо махнул рукой, давая понять, что аудиенция закончена. Лауру проводили в её покои, которые, несмотря на роскошь, казались ей склепом.
Поздно вечером граф Юлий Корнелиус сидел в отведённой ему гостевой башне. Перед ним лежал чистый лист дайцинской бумаги, а рядом стояла свеча, воск которой медленно стекал в золочёный подсвечник. Ему нужно было составить отчёт для Севериана Флакка.
Он размышлял, подбирая слова и вкладывая их в нужные строчки имперского шифра. Как описать то, что он увидел?
«Мой Магистр, — начал он, и перо заскрипело по бумаге. — Дайцин — это колосс на фарфоровых ногах. То, что мы принимали за незыблемую мощь, оказалось декорацией. Истерия в столице превосходит все разумные пределы. Лун Вэй напуган, хоть и пытается это скрыть. Он ставит всё на одну карту — на битву у Последнего Оплота. Но, по слухам, варвары из Серебряного Вихря как-то умудрились миновать Пасть Бездны и уже взяли наскоком приграничный дайцинский город Тянь-Ли. Сын Неба в это не верит и собирает войска к Оплоту».
Граф помедлил. Он вспомнил лицо Лауры, когда она стояла на подножке кареты перед разъярённой толпой.
«Ваша дочь проявляет стойкость, достойную рода Флакков. Она — единственное твёрдое звено в этом распадающемся мире. Но я должен предупредить вас: союз может оказаться бесполезным. Если эльфийский Вихрь действительно так силён, как говорят беженцы, Дайцин падёт раньше, чем наши легионы достигнут границы. Нам нужно решить — хотим ли мы спасать тонущий корабль или пришло время искать новые берега».
Он посмотрел в окно. Где-то там, на севере, решалась судьба мира. Он вспомнил слухи о вернувшемся буквально накануне их отбытия в империю Никосе Агросе и переменах в Сенате Феррума.
«В городе шепчутся, что Великий Дракон Ли не просто побеждён, а перешёл на сторону врага. Если это правда, Дайцин, скорее всего, обречён. Я жду ваших распоряжений относительно безопасности леди Лауры. Возможно, нам придётся увезти её отсюда раньше, чем состоится эта свадьба».
Он запечатал зашифрованное письмо личным перстнем и кликнул доверенного курьера. Дорога до Люмена была долгой, но граф знал: в Ферруме должны узнать правду прежде, чем первый легион сделает шаг в сторону Дайцин.
За окном Небесный Трон продолжал гудеть в страхе. Огни в домах не гасли — люди боялись темноты, в которой им виделись тени злых зубастых орков и тяжёлая поступь каменных великанов. И только прекрасная Лаура Флакк, сидя в своих покоях, методично точила кинжал, понимая, что в этой стране ей, похоже, придётся полагаться не на защиту императора, а на саму себя и на холодную родовую сталь.