Глава 5 Мрачные тени

Мы спускались всё ниже и ниже.

Лестница петляла, ныряла в темноту, и я давно потерял счёт ступеням. Воздух становился тяжелее, холод пробирался под дорожный плащ, и только рука деда, уверенно лежащая на моём плече, не давала мне остановиться и повернуть назад.

Наконец мы достигли помещения без окон. Лишь маленькие щели в потолке, похожие на бойницы, пропускали тонкие лучи солнечного света. Они резали тьму, как золотые нити, и в их сечении танцевала пыль, неподвижная здесь долгие годы.

Пока дед возился с факелами, высекая искру кресалом, я успел оглядеться. Стены здесь были сложены не из обычного камня — тёмный, почти чёрный гранит, кое-где покрытый странными письменами, которые, казалось, слабо мерцали в полумраке собственным внутренним светом. А в дальнем углу я разглядел клетку.

Огромную клетку из чёрного, воронёного железа, какого я прежде не видывал. Прутья её были толщиной в мою руку, а перекладины опутывали не то колючую проволоку, не то шипастые лианы из того же металла. И по этим прутьям, от одного к другому, мелькали красные искры.

Вспышка. Ещё одна.

Словно внутри клетки билась молния, запертая в железную темницу.

Дед наконец зажёг факелы. Пламя осветило углы, и я на негнущихся ногах шагнул ближе.

Подойдя, я увидел там существо.

Оно было размером с крупную собаку, но стояло не на четырёх, а на двух лапах, слегка сгорбившись. Тело покрывала не шерсть, а нечто среднее между перьями и чешуёй — чёрное, маслянисто-блестящее. Из-за спины торчали крылья. Не перепончатые, как у летучей мыши, а словно оборванные, с редкими перьями, больше похожие на скелеты крыльев, обтянутые тёмной кожей.

Голову оно повернуло ко мне, и я увидел глаза. Узкие, вертикальные зрачки горели тем же красным огнём, что и искры на

прутьях. В них не было страха. В них была только лютая, вековая ненависть и голод.

Существо дёрнулось в мою сторону, и цепь, прикованная к его ноге, натянулась с металлическим лязгом. Пасть распахнулась, обнажая ряды мелких, острых, как иглы, зубов, и из горла вырвался звук, от которого кровь застыла в жилах. Не рык, не вой — а шипение пополам с человеческим кашлем. Будто оно пыталось заговорить, но гортань была создана для иного.

Я отшатнулся, врезавшись спиной в деда. Тот даже не шелохнулся. Лишь положил мне руку на плечо — спокойно, крепко.

— Не бойся, — сказал он негромко. — Клетка держит. Руны не пускают. Сюда, — он кивнул на стены, — свозили лучших мастеров-руничей со всей империи, когда строили эту темницу.

— Что… что это? — выдавил я, не в силах оторвать взгляд от твари.

Существо, словно поняв вопрос, дёрнуло крыльями. Раз, другой. Звук был такой, будто мокрая тряпка хлещет по камню. Из пасти вырвалось облачко пара, хотя в подвале было холодно.

— Птенец, — ответил дед буднично, словно речь шла о дворовой собаке. — Недавно вылупился, когда мы его взяли. Году этак в… семьдесят пятом? Да, точно. В тот год твой отец только академию закончил.

Я перевёл на него ошарашенный взгляд.

— Сколько же ему лет?

— Без малого пятьдесят. Для их породы — сущие младенцы. Этот вид называется Ноктис. Летучие твари. Во времена Слияния они гнездились на шпилях и колокольнях, питались падалью и слабыми. Но когда голодны — нападали и на людей. Одиночку, конечно. Взрослый мужик с добрым топором мог и отбиться. Но стая… стая заклёвывала и лошадей.

Ноктис в клетке дёрнулся снова, и я заметил, что в его глазах мелькнуло что-то, кроме злобы. На миг мне показалось, что это… любопытство? Он рассматривал меня так же, как я его.

— Зачем вы его держите? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает странная смесь жалости и омерзения.

— Затем, что он — ключ, — дед подошёл к клетке почти вплотную. Тварь зашипела, отпрянула в угол, но глаз не отвела. —

Ключ к пониманию. Видишь ли, Александр, в книгах написано многое. Но одно дело — читать о том, что тварь опасна, что у неё нет слабых мест. И совсем другое — увидеть её живьём. Почувствовать её запах. Услышать, как она дышит. Запомнить, как пахнет страх, когда она на тебя смотрит.

— Я запомнил, — выдохнул я.

— Это хорошо. А теперь запомни ещё кое-что.

Дед обошёл клетку кругом и остановился с другой стороны, так что теперь мы с ним и тварь смотрели друг на друга через прутья.

— Ноктисы — не просто звери. У них есть зачатки разума. Не как у людей, нет. Но они могут учиться. Запоминать. Передавать знания птенцам.Когда закрыли Врата, магия в нашем мире стала угасать. Мы думали — и надеялись, — что твари не выживут без подпитки из их мира. Что они ослабнут и исчезнут сами.

Он помолчал, глядя на корчащегося Ноктиса.

— Но мы ошиблись. Они оказались живучее, чем мы предполагали. Некоторые ушли глубоко под землю, в пещеры, в старые склепы, где магия держалась дольше. Впали в спячку, как медведи зимой. И там они ждали.

— Чего ждали? — спросил я, хотя ответ уже начал угадывать.

— Силы, — дед вздохнул тяжело, с хрипом. — Того момента, когда магия в мире снова начнёт просыпаться. Они чувствуют её, Александр. Так же, как чувствуешь ты. Может быть, даже тоньше. И теперь, когда дар возвращается к людям, он возвращается и к ним.

Он хотел добавить ещё что-то, но сверху, из глубины дома, донёсся глухой удар колокольчика — зов слуг.

— Нас зовут, — дед нахмурился. — Пойдём. Меч пока останется здесь. Ты к нему ещё вернёшься, если судьба будет к нам милостива.

Я бросил последний взгляд на тёмный клинок, на корчащегося в клетке Ноктиса и зашагал за дедом вверх по лестнице, прочь из этого страшного и завораживающего подземелья.

Наверху нас ждал Захар, старый дворецкий. Лицо его, обычно невозмутимое, сейчас выражало лёгкое беспокойство.

— Александр Петрович, — обратился он ко мне, чуть поклонившись. — Вас батюшка в кабинет просят. Немедленно.

Я вопросительно взглянул на деда. Только кивнул:

— Иди. Я позже зайду.

В кабинете отца горели все свечи. Сам Пётр Александрович стоял у окна, спиной ко входу, и смотрел на вечерний сад. На столе, рядом с ворохом бумаг, лежало то, что привлекло моё внимание с порога.

Костюм.

Он был сшит из материала, которого я никогда прежде не видел. Тонкая, но плотная кожа переливалась в свете свечей тёмно-серебристым отливом, а по краям, на вороте и обшлагах, шёл мех — нежный, пушистый, почти белый, но с прозеленью, как горный мох после дождя. Рядом, на отдельном столике, лежала небольшая стопка листов, переплетённых в простой кожаный блокнот.

Отец обернулся на звук моих шагов. Взгляд его был усталым, но в глубине светилось что-то новое — может быть, гордость? А может, прощание.

— Подойди, Александр.

Я подошёл. Отец взял со стола костюм, развернул его, держа на вытянутых руках, чтобы я мог рассмотреть.

— Это одеяние Хранителя, — сказал он негромко. — Точнее, одна из его частей. В прежние времена каждый род имел свои регалии. Наша — вот.

Он провёл ладонью по коже, и она словно откликнулась — слабо засветилась в том месте, где прошлась его рука.

— Это шкура ветряка, — продолжил отец. — Горная тварь, размером с крупную лисицу. Летать не умеет, вопреки названию, но прыгает так, что кажется — летит. Живёт высоко, где ветер свищет и камни остры. Шкура ветряка легче пуха, но прочнее любой стали. Её не берёт обычный клинок, и магия скользит по ней, как вода по стеклу. Наши предки шили из неё одежду для охотников. И для хранителей.

Я протянул руку, коснулся рукава. Кожа была прохладной и гладкой, но сквозь прохладу пробивалось едва уловимое тепло — словно зверь, которому она принадлежала, всё ещё дышал где-то глубоко внутри.

— Надевай, — велел отец.

Я скинул дорожный сюртук и облачился в костюм Хранителя. Он сел идеально — словно шили на меня, а не на неведомого предка столетия назад. Тяжести я не почувствовал вовсе. Наоборот — тело стало невесомым, лёгким, готовым к прыжку.

— Теперь это твоё, — отец взял со стола блокнот и протянул мне. — А это — твоё главное оружие на ближайшие дни.

Я раскрыл блокнот. Страницы были исписаны убористым почерком, кое-где встречались схемы, рисунки, пометки на полях. Заклинания. Настоящие заклинания рода Вересаевых.

— Здесь только начала, — предупредил отец. — Самые простые слова силы. То, что должен знать каждый, в ком проснулся дар. Огненные плети, ветряные щиты, световые нити. Некоторые из них ты сможешь освоить за день-два. Некоторые — за неделю. Но главное не в них.

Он взял меня за плечи, развернул к себе и посмотрел прямо в глаза.

— Главное — почувствовать, какая стихия откликается тебе. Мы, Вересаевы, не простые маги, Саша. Мы пришли из мира, где магия была всем — воздухом, водой, камнем, огнём. И наши предки умели брать от каждой стихии по силе. Кто-то из нас рождался огневиком — и метал пламя с ладони. Кто-то — ветряным — и мог поднять ураган или прошептать слово на ухо врагу за версту. Но те, в ком кровь рода говорила громче всех, — они могли больше.

Отец сделал паузу, и я услышал, как тикают старые часы в углу.

— Истинный Хранитель, связанный с родом кровно и душой, способен творить и свет, и тьму. Открывать пространство, словно дверь в соседнюю комнату. Заглядывать в бездну — и не сойти с ума. Таким был Святогор, твой пращур. Таким, может быть, станешь ты.

— Но как понять, что мне ближе? — спросил я, сжимая блокнот.

— Пробуй, — просто ответил отец. — Ошибайся. Падай. Вставай. И пробуй снова. Дед тебе поможет. Я… я не смогу.

Он отпустил мои плечи и отошёл к столу, взял какие-то бумаги, принялся их перебирать — слишком усердно, чтобы скрыть волнение.

— Завтра на рассвете я уезжаю, — сказал он, не оборачиваясь. — С тем самым учёным из Совета. Будем работать у Храма Спасения. Дел там на неделю, может, больше.

— Отец…

— Не перебивай. — Он резко обернулся. — Это важно, Александр. Важнее, чем ты думаешь. Если мы поймём, как работала защита Храма, мы поймём, как защитить людей сейчас, когда твари

начнут выходить. Ты остаёшься здесь, с дедом. Учи заклинания. Тренируй дар. И, ради всего святого, не высовывайся.

— А если Совет узнает, что я здесь?

Отец усмехнулся — горько, жёстко.

— Совет и так знает. У них глаза везде. Тот «молодой учёный», что едет со мной — не учёный вовсе. Он соглядатай. Будет следить за каждым моим шагом, записывать каждое слово, каждую находку. Но ему неинтересен ты. Пока. Поэтому — тишина. Понял?

Я кивнул.

— И последнее, — отец порылся в ящике стола и извлёк небольшой кожаный мешочек на шнурке. — Надень на шею. Под рубашку, рядом с медальоном.

Я развязал мешочек. Внутри лежал прозрачный камень размером с ноготь, гранёный, но не сверкающий — матовый, словно наполненный дымом.

— Что это?

— Оберег от чужих глаз, — отец помог завязать шнурок. — Старая вещь, ещё от прадеда. Пока он на тебе, те, кто ищет магию, будут тебя не видеть. Чуять — возможно. Но не видеть. Для соглядатаев ты останешься просто мальчишкой, который учит уроки в поместье. Не снимай.

Камень лёг на грудь холодным пятаком.

— А теперь иди, — отец устало махнул рукой. — Дед ждёт. И помни: у тебя мало времени. Очень мало. Твари просыпаются быстрее, чем мы думали. И если ты не научишься защищать себя… защищать будет некому.

Я вышел из кабинета, сжимая в руке блокнот с заклинаниями, чувствуя на теле непривычную лёгкость костюма из кожи ветряка и холодок оберега под рубашкой.

Где-то в подвале, в железной клетке, бился в припадке тишины пленный Ноктис. Где-то в лесах, у древнего Храма, отец готовился встретиться с прошлым лицом к лицу. А где-то глубоко под землёй, в затопленных пещерах и старых склепах, открывали глаза те, кто ждал двести пятьдесят лет.

Они чувствуют магию, Александр. Так же, как чувствуешь ты.

Я сел на кровать, раскрыл блокнот и при свете свечи начал читать.

Глава 6 Красный маяк

Неделя пролетела как один долгий, выматывающий день.

Я тренировался с утра до ночи. Дед был строг, но справедлив — он не хвалил, когда получалось, и не ругал, когда выходило скверно. Просто заставлял повторять снова и снова, пока заклинание не начинало вылетать само, без усилий, на одном дыхании.

Веларео гран я освоил быстро. Теперь сгусток энергии вырывался из ладони ровной сферой и мог пробить дощатый щит насквозь. Дед говорил, что до настоящей силы мне ещё далеко — старые Хранители такими сгустками камни крошили, — но для начала сойдёт.

Бамбардо выходило хуже. Огонь не слушался, норовил ударить в сторону или пыхнуть в лицо. После третьего ожога дед велел пока отложить это заклинание — "не дело Хранителя подпалить самому себе физиономию".

Авиано далось легче. Я научился двигать мелкие предметы — перья, камни, сухие листья. Поднять в воздух что-то тяжелее книги пока не получалось, но дед сказал, что это дело времени.

Лиман крос — защитный купол — выходил кривым и слабым. Он мерцал передо мной невидимой плёнкой, но стоило деду бросить в меня сухой веткой, как купол рассыпался с жалобным звоном.