Генерал задумался. Отец сжал челюсти. Я понял — ректор предлагает отцу взять с собой шпиона. Человека, который будет следить за каждым шагом.

— Согласен, — неожиданно легко сказал генерал. — У меня как раз есть на примете толковый молодой человек. Пётр Александрович, я пришлю его завтра.

Отец молча кивнул. Возражать было нельзя — это был компромисс, иначе меня могли исключить.

Дунаевы поднялись и, бросив на меня напоследок торжествующие взгляды, покинули кабинет.

Когда дверь за ними закрылась, отец обессиленно откинулся на спинку стула и провёл рукой по лицу.

— Спасибо, Василий Семёнович.

— Не за что, Пётр Александрович. — Ректор посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. — Оставьте нас с сыном на минуту.

Отец удивлённо вскинул брови, но вышел.

Мы остались вдвоём. Ректор поднялся из-за стола, подошёл к окну, долго смотрел на дождливый двор академии.

— Твой медальон, Александр, — сказал он не оборачиваясь. — Он нагрелся сегодня, верно?

Я похолодел. Откуда он знает?

— Не молчи. Я чувствую. У нас, стариков, на это нюх.

— Да, — выдавил я. — Он словно кипел. И ещё... мои пальцы... они светились.

Ректор медленно повернулся. В глазах его не было удивления — только глубокая, вековая усталость и что-то похожее на сострадание.

— Твой дар просыпается, Александр.

— Дар? — я не верил своим ушам. — Но магии не существует... Профессор Ладожский говорил...

— Профессор Ладожский знает ровно столько, сколько положено знать профессору, — перебил ректор. — А ты, мальчик мой, стоишь на пороге того, что большинство людей считают сказками.

В этот момент дверь открылась. Вошёл отец. Увидел выражение моего лица, потом взгляд ректора — и тяжело вздохнул.

— Ты сказал ему?

— Он уже знает. Спросил бы лучше, кто ещё знает. Дунаев-младший что-то видел. Если он расскажет отцу...

— Не расскажет, — отец покачал головой. — Побоится, что не поверят. Но на будущее... — он посмотрел на меня в упор. Взгляд был жёстким, но в глубине плескалась тревога. — Я думаю, ты уже начал догадываться о нашей семье. После того, что нашёл в библиотеке.

Я вздрогнул. Он знал про книгу?

— Не смотри так. Библиотека — моя ответственность. Я знаю каждую книгу, которую берут. Но это не важно. Важно другое.

Отец подошёл ко мне, положил руки на плечи. Впервые за долгое время я видел его таким — не учёным при дворе, не главой семейства, а просто отцом, который боится за сына.

— Ты не готов услышать всё, Александр. Поверь, я хотел оградить тебя от этого как можно дольше. Но раз дар проснулся... — он сглотнул. — Раз дар проснулся, выбора нет.

— Что я должен делать? — спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Твой дед, — отец сжал мои плечи крепче. — Только он сможет помочь тебе подчинить дар. Он стар, он многое знает. Мы поедем к нему в поместье. Все вместе. И ты узнаешь правду. Всю.

Ректор кашлянул, привлекая внимание:

— Только поторопитесь, Пётр Александрович. Если дар проснулся так рано и так ярко... — он покачал головой. — Времени может быть меньше, чем мы думаем.

Я переводил взгляд с одного на другого и чувствовал, как под рубашкой пульсирует теплом дедов медальон.

Мир, который я знал, рушился. Но на его месте рождался новый — страшный, непонятный и, кажется, смертельно опасный.

Глава 4 Начало конца

Мы шли молча.

Я понимал, что сильно подставил отца этой дракой. Совет наверняка знал о храме, и раз выпала такая возможность — послать своего человека следить за Вересаевыми, — почему бы и нет? Дунаев-старший ухватился за это предложение ректора, как утопающий за соломинку. А я сам дал ему в руки эту соломинку.

Отец не проронил ни слова, пока мы пересекали двор академии, пока садились в пролётку, пока ехали по вечернему Петербургу. Только у самых дверей нашего особняка он остановил меня за плечо.

— Не кори себя, — сказал тихо. — Это должно было случиться. Дар всё равно проснулся бы. Вопрос только — где и при ком.

Я хотел что-то ответить, но он уже шагнул в парадное и громко позвал дворецкого.

— Готовьте экипаж, Захар. Мы едем в семейное поместье. Немедленно. Мои вещи пусть грузят, я сам переоденусь.

Старый Захар, служивший ещё моему прадеду, лишь коротко кивнул и исчез в глубине дома. Распоряжения отца не обсуждались.

Отец повернулся ко мне. В прихожей горели свечи, их свет метал тени по стенам, и лицо отца казалось чужим, вырезанным из камня.

— Всё, что тебе нужно, найдётся в поместье. Иди, надень дорожный плащ. Выезжаем через полчаса.

Я взбежал к себе, наскоро переоделся, сунул в карман ту самую маленькую книгу — не мог оставить её здесь, вдруг отец прикажет обыскать комнату, — и спустился вниз.

Экипаж уже ждал. Четвёрка лошадей нетерпеливо била копытами, кучер натягивал вожжи. Отец сидел внутри, глядя в одну точку.

— Садись, — бросил он, даже не взглянув на меня.

И мы поехали.

Дорога заняла часов восемь. Может, больше. Я сбился со счёта времени, потому что задремал почти сразу, как мы выехали за городскую заставу. Казалось бы, после такой встряски разве уснёшь? Но усталость взяла своё.

Всю ночь мне снилось что-то странное.

Человек в тёмном плаще стоял посреди выжженной равнины. Лица его не было видно — только тень под капюшоном, глубокая, как бездна. В руке он сжимал меч, чёрный, без бликов, словно вырезанный из ночи. И этим мечом он раз за разом рубил пустоту, без жалости, без усталости.

А потом стал рассыпаться. Прямо на глазах. Сначала пальцы, потом кисти, потом руки — всё превращалось в чёрную пыль, в тени, которые ветер уносил в никуда. И перед тем как исчезнуть совсем, он поднял голову. Пустой капюшон смотрел прямо на меня. На меня.

Я проснулся от того, что экипаж резко остановился.

— Приехали, — голос отца выдернул меня из остатков сна.

За окном серело хмурое утро. Поместье Вересаевых встречало нас мокрой от росы листвой старых лип и запахом земли. Я выбрался из экипажа, разминая затёкшие ноги, и тут же увидел его.

Дед.

Александр Николаевич стоял на крыльце, опираясь на резную трость. Обычно я помнил его улыбчивым, с хитринкой в глазах, рассказывающим у камина сказки о других мирах. Сейчас он смотрел иначе.

Он смотрел не на меня. Он смотрел в меня.

Будто видел не мое лицо, не одежду, не усталость после дороги, а что-то глубоко внутри. Моё сердце. Мою кровь. Ту самую силу, что проснулась вчера в академии.

Взгляд деда был тяжёлым, но не пугающим. Скорее изучающим, как у мастера, который рассматривает инструмент, доставшийся ему в работу.

— Проходите, — сказал он наконец. — Завтрак стынет.

Мы ели в малой столовой, той самой, где когда-то я впервые спросил про герб. Тогда дед отшутился. Сегодня он молчал, лишь изредка поглядывал на меня поверх очков. Отец тоже не проронил ни слова. Тишина звенела в ушах.

Когда с завтраком было покончено, дед промокнул губы салфеткой, отодвинул тарелку и встал.

— Пошли, — сказал он коротко. И добавил, глядя на отца: — Наступил момент, Пётр. Мне выпала честь обучить наследника. Не мешай.

Мы вышли в сад.

Здесь, за городом, у нас были огромные земли. Сам сад делился на несколько частей: парадная с цветниками и фонтанами, фруктовая, где я любил играть в детстве, дикая, куда нас не пускали, потому что там водились змеи... И самая дальняя, куда я раньше не заходил. Туда мы и направились.

За деревянным забором, обвитым плющом, открылась поляна. Ровная, утрамбованная, вся уставленная соломенными манекенами. Десятки, если не сотни. Некоторые были изрублены в щепки, другие стояли целехонькие, но с почерневшими, обугленными отметинами.

— Лучший способ подчинить силу рода — это бой, — сказал дед, останавливаясь на краю поляны. — Только так ты научишься чувствовать, что именно ты контролируешь дар, а не он тебя.

Он поднял трость, хотя я знал — она ему не нужна для опоры. Дед отставил её в сторону и вышел вперёд. Встал напротив ближайшего манекена. Сосредоточился.

— Смотри.

Он поднял правую руку, растопырил пальцы, и я услышал, как он тихо, но отчётливо произнёс:

— Велерио гран.

Воздух перед ним дрогнул. Сгусток яркой, красно-оранжевой энергии вырвался из ладони и ударил в манекен. Тот даже не разлетелся — он исчез. Вспышка, хлопок, и от соломенной фигуры осталась только горсть пепла, развеянная ветром по поляне.

Я стоял, открыв рот. Дед обернулся ко мне. Ни тени усталости, ни напряжения. Будто он только что муху прихлопнул.

— Повтори, — сказал он.

Я шагнул вперёд. Ноги стали ватными. Сердце колотилось где-то в горле.

Передо мной стоял манекен. Обычный соломенный человек, с нарисованными углём глазами и ртом. Он смотрел на меня пустыми глазницами и, кажется, смеялся.

Я закрыл глаза.

Вдох. Выдох.

Сосредоточиться. Почувствовать. Дед сказал — чувствовать. Что я должен чувствовать? Жар? Холод? Ветер?

Ничего.

Только стук сердца. Только пульс, отдающий в висках.

Я вспомнил вчерашний день. Тот момент, когда схватил Данилу. Тогда медальон обжёг кожу, а пальцы засветились. Что я чувствовал тогда? Ярость? Обиду? Защиту?

Я попробовал вызвать в себе то же самое. Сжал кулаки. Представил лицо Данилы, его мерзкую ухмылку. Представил, как он смотрит на меня свысока, как тычет пером, как оскорбляет отца...

Жар пришёл внезапно.

Он поднялся откуда-то из груди, из-под медальона, растёкся по рукам, пальцам. Я открыл глаза и увидел — мои ладони светились. Тем же золотистым светом, что и вчера. Только ярче. Намного ярче.

Я поднял руку. Растопырил пальцы. Попытался представить, как этот жар вырывается наружу, как бьёт в манекен, уничтожает его...

— Велерио... — выдохнул я. — Гран.

Ничего не произошло.

Свечение погасло. Жар ушёл. Я стоял перед манекеном, как дурак, с поднятой рукой, и чувствовал только холодный пот на спине.

— Не выходит, — прошептал я.

Дед подошёл ближе. Положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую.

— И не выйдет, пока будешь злиться, — сказал он спокойно. — Гнев — плохой проводник для нашей силы, Александр. Гнев сжигает всё, в том числе тебя. Наша сила не в ярости.

— А в чём? — спросил я, глядя на него снизу вверх.

Дед улыбнулся. Впервые за сегодня по-настоящему, тепло, как в детстве у камина.

— В защите. В желании уберечь тех, кто дорог. В спокойной уверенности, что ты сможешь это сделать. Попробуй ещё раз. Но не думай о Дунаеве. Думай о доме. О семье. О тех, ради кого ты готов на всё.

Я закрыл глаза снова.

Дом. Мама, которая присылает чай с мятой. Отец, который, несмотря на всю свою строгость, вступился за меня перед ректором. Дед, который сейчас стоит рядом и верит, что у меня получится.

Я хочу их защитить.

Я хочу, чтобы они были в безопасности.

Я хочу быть достойным нашей фамилии.

Жар вернулся. Мягкий, тёплый, не обжигающий. Он разлился по телу, успокаивая, наполняя силой. Я поднял руку.

— Велерио гран.

Из ладони вырвался свет. Не сгусток, как у деда, а тонкая струя, похожая на луч. Он ударил в манекен — и тот вспыхнул. Солома занялась ярким пламенем, и через мгновение от фигуры остался только чёрный остов.

Я опустил руку. Дрожь пробежала по телу, но не от страха. От усталости. Словно я пробежал версту или поднял тяжесть не по силам.

Дед смотрел на догорающий манекен, потом на меня. В глазах его блестели слёзы? Или это отсвет пламени?

— Получилось, — сказал он тихо. — Получилось, внук.

А потом добавил, и голос его вдруг стал серьёзным:

— А теперь слушай меня внимательно. То, что ты сейчас сделал — лишь первый шаг. Самый лёгкий. Дальше будет труднее. Намного труднее. Потому что, — он оглянулся на отца, который стоял поодаль, не решаясь подойти, — потому что ты должен знать, против кого мы сражаемся. И почему Совет так хочет открыть Врата.

— Я готов, — сказал я, хотя внутри всё сжималось от страха.

Дед кивнул.

— Тогда пойдём в дом. Я покажу тебе то, что не показывал никому. Даже твоему отцу.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал к особняку. Я бросил взгляд на отца — тот стоял, не двигаясь, и в глазах его застыла странная смесь тревоги и... облегчения? Словно тяжкий груз наконец-то падал с его плеч на мои.

Я поспешил за дедом.

Мы вошли в дом не через парадное, а через боковую дверь, миновали буфетную, спустились по узкой лестнице для прислуги в подвал. Здесь пахло сыростью, старыми погребами и ещё чем-то неуловимым, пряным — можжевельником? Ладаном?

Дед уверенно шёл вперёд, и его трость не касалась пола — он словно знал здесь каждый камень на ощупь. В конце длинного коридора, у глухой стены, сложенной из тёсаного гранита, он остановился. — Ты должен понять одну вещь, Александр. То, что ты видел в книге — лишь тени на стене. А истина всегда была здесь. Под нашим домом. Он приложил ладонь к холодному камню и что-то

прошептал. Те же слова, что и на поляне? Нет, другие. Древние. Тягучие. — Ревера орнум.

Камень под его рукой дрогнул. По граниту побежали светящиеся прожилки, складываясь в знакомый узор — переплетающиеся линии, как на корешке той самой книги, как на дверях особняка. Стена бесшумно ушла вглубь, открывая тёмный проём, откуда потянуло холодом и... временем. Дед шагнул во тьму, и я последовал за ним.