— Ничего, — успокаивал дед. — Защита — это наше родовое. Она придёт, когда придёт настоящая опасность. Пока ты сыт, спокоен и в тепле — купол будет хлипким. А когда за плечом смерть дохнёт — тогда и встанет стена.

Танто аспенте я даже не пробовал. Дед сказал, что для энергетического меча нужна такая концентрация, какой у меня пока нет. "Меч — это продолжение руки, Саша. А рука у тебя ещё дрожит".

Макс деро стал моим любимым заклинанием. Я зажигал светящийся шарик по ночам и читал блокнот под одеялом, когда не мог уснуть. Шарик видел только я — для всех остальных в комнате было темно.

Кольто мерум я попробовал один раз, из любопытства. Заклинание зажгло передо мной золотистый силуэт — расплывчатый, похожий то ли на большую кошку, то ли на волка. Он постоял

мгновение и растаял. Дед, узнав об этом, только рукой махнул: "Бесполезная игрушка. Для ярмарок, а не для дела".

К концу недели я вымотался так, что валился с ног сразу после ужина. Но спал крепко, без снов — тех самых, с чёрным рыцарем и выжженной равниной.

Отец вернулся на седьмой день, к вечеру.

Я услышал стук копыт во дворе и выбежал на крыльцо. Отец выглядел усталым — под глазами легли тени, одежда пропахла костром и сырой землёй. Рядом с ним из экипажа выбрался невысокий человек в очках и длинном сюртуке.

— Александр, — отец кивнул мне сдержанно, как всегда при посторонних. — Познакомься. Это господин Витте, учёный из Совета. Он погостит у нас пару дней.

Витте посмотрел на меня сквозь стёкла очков — цепко, быстро, словно оценивая. Потом улыбнулся тонкими губами:

— Наследник знаменитого рода? Рад познакомиться. Ваш батюшка много рассказывал о ваших успехах в академии.

Я пробормотал что-то вежливое, чувствуя, как под рубашкой холодит кожу оберег. Смотрит ли Витте магическим зрением? Видит ли он мой дар? Или камень прадеда надёжно прячет меня?

Вечером за ужином Витте был сама любезность. Расспрашивал деда о поместье, хвалил вино, вспоминал Петербург. Дед отвечал односложно, отец молчал. Я сидел как на иголках, но старался не подавать виду.

После ужина, когда гость удалился в отведённую ему комнату, отец задержал меня в коридоре.

— За ним надо проследить, — сказал он тихо, почти шепча. — Сегодня ночью.

— Что? — не понял я.

— Он не тот, за кого себя выдаёт. Я думаю, он поедет к храму не один. У него там встреча.

— Но ты же говорил, он соглядатай от Совета?

— Соглядатай, — согласился отец. — Но соглядатаи тоже бывают разные. Одни просто смотрят и докладывают. Другие… делают. Я не знаю, что задумал Витте. Но уверен: этой ночью он попытается что-то сделать. Храм Спасения не просто так стоит на холме. Под ним — катакомбы. Старые, ещё дохристианские. Мы их не исследовали — не

успели, да и Витте отвлекал вопросами. А сегодня он весь вечер смотрел в сторону холма.

— И что я должен делать?

— Надеть костюм Хранителя. Взять с собой блокнот, если понадобится. И проследить. Узнать, с кем он встретится, что привезут, что будут делать. Но близко не подходить. Если заметят — не спастись.

— А ты?

— Я останусь здесь, — отец сжал моё плечо. — Если Витте вернётся и не застанет меня, он заподозрит неладное. Я буду прикрывать. А ты… ты должен узнать правду. И если понадобится — помешать.

У меня внутри всё похолодело.

— Отец, я не готов. Я неделю всего тренировался, у меня даже купол хлипкий…

— Готовься, — оборвал он жёстко. — Время вышло.

Я не спал. Лежал в темноте, вслушиваясь в ночные звуки, и ждал.

Где-то за полночь скрипнула дверь на втором этаже. Я вскочил, накинул костюм из кожи ветряка (он надевался в одно движение, словно сам ложился на тело), сунул блокнот за пазуху и бесшумно выскользнул в коридор.

Витте крался к чёрному ходу.

Я скользнул за ним, прячась за колоннами и портьерами, радуясь, что ковры в доме толстые и старые — шагов не слышно. Витте вышел во двор, огляделся и быстрым шагом направился к конюшне. Через минуту он вывел оседланную лошадь — приготовил заранее, гад, — и вскочил в седло.

Мне повезло: дед ещё в первый день показал мне тропы, по которым можно сократить путь к храму. Я побежал напрямик, через старый яблоневый сад и овраг, надеясь, что костюм ветряка не подведёт и придаст лёгкости.

Не подвёл.

Я летел над землёй почти не касаясь её, перемахивал через корни и камни, и через четверть часа уже лежал в высокой траве на склоне холма, глядя, как Витте подъезжает к подножию.

Храм Спасения возвышался на холме, тёмный и безмолвный. Древние камни, поросшие мхом, помнили времена, когда здесь звучали

совсем другие молитвы. Витте спешился, привязал лошадь к дереву и замер, вглядываясь в темноту.

Я ждал.

И дождался.

Через несколько минут со стороны леса донёсся топот копыт. Из-за деревьев выехали трое всадников в военной форме. Форма была мне незнакома — не наша, не гвардейская, но погоны блестели при лунном свете офицерским серебром. За всадниками тащилась повозка, накрытая брезентом, а в повозке угадывался крупный ящик.

Витте шагнул навстречу. О чём они говорили, я не слышал — ветер дул в другую сторону. Но видно было, как офицеры спешились, как сняли ящик с повозки, как все вместе направились к холму.

Не к храму. Мимо. К старой расселине у подножия, которую я раньше считал просто оврагом.

Я пополз ближе, прижимаясь к земле, радуясь, что трава высока, а луна то и дело прячется за облака.

В расселине обнаружился вход. Не природный — явно рукотворный, сложенный из тёсаных камней, уходящий вглубь холма. Катакомбы.

Витте зажёг фонарь. Офицеры взвалили ящик на плечи и скрылись в проёме один за другим.

Я подождал, пока стихнут шаги, и скользнул следом.

Внутри пахло сыростью, тленом и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным. Стены катакомб были покрыты росписями — я разглядел фигуры людей, зверей, каких-то крылатых существ. В свете моего макс деро (шарик послушно зажёгся передо мной) росписи казались живыми, они шевелились, когда я проходил мимо.

Витте и офицеры ушли далеко вперёд. Я крался за ними, держась в тени, молясь, чтобы ни один не обернулся. Авиано я приготовил — если что, попробую сбить фонарь или бросить в них камень.

Но обошлось.

Коридор расширился, и я оказался на краю огромного подземного зала. В центре его возвышался каменный пьедестал — грубый, необработанный монолит, но на вершине его было углубление, словно чаша.

Витте подошёл к пьедесталу. Офицеры поставили ящик рядом и открыли крышку.

В ящике, на бархатной подушке, лежала роза.

Каменная роза, вырезанная из тёмно-красного минерала. Каждый лепесток был проработан с невероятной тщательностью — казалось, ещё миг, и она раскроется по-настоящему.

Витте бережно взял розу в руки, поднёс к пьедесталу и опустил в чашу.

На миг ничего не произошло.

А потом камень дрогнул.

Роза засветилась. Сначала тускло, едва заметно — красный свет пульсировал внутри лепестков, словно сердцебиение. Потом ярче, ярче, и вдруг лепестки дрогнули, распрямились, раскрылись — медленно, торжественно, как в замедленном сне.

Каменный цветок распустился.

Красный свет залил зал, затрепетал на стенах, выхватил из тьмы новые росписи, новые лица, новые фигуры. И в этом свете я увидел то, от чего кровь застыла в жилах.

По стенам, по потолку, по углам зала — везде, куда падал красный свет, — проступали очертания существ. Они были впаяны в камень, замурованы заживо, но свет пробуждал их. Глаза открывались. Пасти шевелились. Когти скребли по камню изнутри.

— Маяк зажжён, — голос Витте прозвучал в гулкой тишине, как удар колокола. — Теперь они придут.

Я сидел в своём укрытии, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать, и смотрел, как в глубине камня, за спинами офицеров, просыпается тьма, которую люди запечатали двести пятьдесят лет назад.

Красный свет пульсировал. Роза дышала. И где-то глубоко под землёй, в затопленных пещерах и старых склепах, те, кто ждал, наконец-то услышали зов.

Глава 7 Хаос и раздор

Я почувствовал это сразу. Воздух в катакомбах стал плотнее, тяжелее, словно перед грозой, когда небо наливается свинцом и дышать трудно даже на открытом месте. Только здесь не было неба — только камень, давящий со всех сторон, и красный свет распустившейся розы, пульсирующий в такт моему сердцу.

Всё вокруг будто наполнилось магией. Она сочилась из стен, из пола, из самого воздуха — я чувствовал её кожей, каждой клеткой тела, и это ощущение было одновременно пьянящим и пугающим.

Я прижался к колонне спиной, стараясь дышать тихо. В центре зала Витте уже не стоял на месте — он опустился на колени и чертил мелом на каменном полу замысловатый символ. Линии ложились ровно, уверенно, словно он делал это тысячу раз прежде. Офицеры, бросив пустой ящик, расходились в стороны и расставляли на полу небольшие камни. Обычные с виду булыжники, но в красном свете розы я разглядел на них тусклые, едва заметные письмена.

Камни ложились по кругу. По кругу, внутри которого Витте заканчивал свой рисунок.

Я перевёл взгляд на стену и замер.

По чёрному камню, покрытому древней росписью, пробежала искра. Тонкая, едва заметная, похожая на змейку молнии в грозовом небе. Она скользнула по фигуре крылатого существа, перепрыгнула на соседнюю, потом на следующую — и погасла, оставив после себя слабое свечение, тающее на глазах.

И тогда до меня дошло.

Витте не маг. Он не обладает даром, как я, как мои родные. Но он знает, как пользоваться тем, что осталось от магии в этом мире. Камни, которые расставляют офицеры — они хранят в себе силу. Древнюю, накопленную за столетия, впитавшуюся в породу, как вода впитывается в сухую землю. И Витте хочет эту силу использовать.

Хочет открыть поток.

Не Врата, нет. Что-то другое. Что-то, что разбудит спящих тварей и наполнит мир магией, даже если сами Врата останутся заперты.

Я лихорадочно соображал. Четверо. Трое офицеров и сам Витте. У офицеров при себе оружие — я видел кобуры на поясах. У Витте, кажется, ничего, но он явно знает, что делает. Я один. Купол у меня хлипкий, боевых заклинаний — только веларео гран и опасный, плохо послушный бамбардо. Энергетический меч я даже не пробовал.

Но и смотреть, как они завершают начатое, я не мог.

Взгляд упал на деревянную бочку в углу зала. Старую, рассохшуюся, когда-то, видимо, служившую для припасов. Если она вспыхнет — шум, пламя, дым. Отвлечение.

Я сосредоточился. Представил огонь внутри бочки, представил, как он разгорается, пожирает сухое дерево. Вспомнил, как дед учил не злиться, а желать защиты. Сейчас я защищал не себя. Сейчас я защищал всех, кто может пострадать, если замысел Витте удастся.

— Бамбардо, — прошептал я едва слышно.

И мир взорвался.

Бочка полыхнула так ярко, что на миг красный свет розы померк. Грохот ударил по ушам, щепки брызнули в стороны, пламя взметнулось к потолку, выхватив из тьмы новые лица древних росписей.

Офицеры шарахнулись в стороны, выхватывая оружие. Витте вскочил на ноги, обводя зал диким взглядом.

Я шагнул из-за колонны.

— Остановись, предатель.

Голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал. Наверное, сказались недели тренировок — или просто отчаяние придало сил.

Витте уставился на меня. В красном свете его лицо казалось маской — ни страха, ни удивления. Только холодная, спокойная злость человека, которого отвлекли от важного дела.

— Ты? — Он узнал меня. Конечно, узнал. — Вересаев-младший. А я думал, ты спишь в своей кроватке.

— Я сказал: остановись.

Витте усмехнулся. Медленно, словно нехотя, выпрямился во весь рост.

— Ты опоздал, мальчик, — сказал он негромко, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Маяк зажжён. Передай своему отцу: цепочка запущена. И это уже не остановить.

Я открыл рот, чтобы ответить, чтобы крикнуть, чтобы кинуться на него — но вместо этого застыл на месте.

Витте исчезал.

Прямо на глазах. Сначала его фигура подёрнулась дымкой, потом стала прозрачной, будто сквозь неё начал просвечивать каменный пол. Офицеры — те же. Один, второй, третий — все таяли в воздухе, растворялись без следа, не сказав больше ни слова.

А символы, начерченные мелом, вспыхнули ярко-белым светом. Разом, всей своей сложной вязью. И в тот же миг погасли, оставив после себя только чёрные обугленные линии на камне.

Я стоял один в пустом зале. Только догорала в углу бочка, потрескивая углями, да роза на пьедестале всё так же пульсировала тусклым красным светом.

Они ушли. Сбежали. Исчезли, словно их здесь никогда и не было.

Я перевёл дыхание и подошёл к ящику. Тому самому, из которого доставали розу. Он стоял открытый, бархатная подушка валялась рядом на полу. На дне ящика, в углу, что-то блеснуло.

Я наклонился и увидел кинжал.

Небольшой, с ладонь длиной, с тёмной рукоятью, на которой угадывался всё тот же символ — дракон, попирающий монстра. Наш герб. Лезвие было странным — не металлическим, а словно каменным, матовым, с едва заметными прожилками.

Я взял его в руку.

И мир погас.