Мысли путались. Вампиры, Совет, Данила, Тёмные всадники, Конклав через месяц... Слишком много всего для одного пятнадцатилетнего парня. Он остановился на секунду, поднял голову к небу, пытаясь отрешиться от всего.

И в этот момент что-то изменилось.

Воздух вокруг словно сгустился, стал тягучим, как патока. Александр почувствовал чужое присутствие — сильное, холодное, смертельно опасное. Рука сама потянулась к поясу, где висел кинжал Охотников, но было поздно.

Чья-то ледяная ладонь коснулась его затылка.

— Спи, мальчик, — прошептал голос, тихий и спокойный.

И мир погас.

Александр даже не успел удивиться. Он просто обмяк, и сильные руки подхватили его, не давая упасть в снег.

Ричард Норель стоял над телом, разглядывая бледное лицо юноши. Тот самый. Тот, кого он искал. Магия в нём пульсировала даже сейчас, в беспамятстве — сильная, древняя, с отпечатком драконьего огня.

— Ну здравствуй, охотничек, — тихо сказал Ричард, поднимая ношу на руки. — Пойдём. Граф ждёт.

Он шагнул в тень — и исчез вместе с Александром.

Только снег медленно кружился над тем местом, где только что стоял наследник рода Вересаевых, заметая следы.

Глава 21 Обиды прошлого

Очнулся я не сразу.

Сознание возвращалось медленно, толчками — как тогда, после мира Тёмных всадников. Сначала — холод. Не тот морозный, уличный, а другой, внутренний, пробирающий до костей. Потом — свет. Тусклый, маслянистый, откуда-то сбоку.

Я открыл глаза.

Кабинет тонул в полумраке. Тёмные панели, высокие шкафы с книгами, тяжёлые портьеры на окнах. Пахло старым деревом, табаком и ещё чем-то неуловимым — пряным, чужим, тревожным.

Я сидел на жёстком стуле перед массивным письменным столом. Руки не были связаны, магию я чувствовал — значит, наручников на мне нет. Но встать не пытался. Что-то подсказывало: здесь это ни к чему хорошему не приведёт.

За столом, в высоком резном кресле, сидел Он.

Я узнал его сразу. Тот самый взгляд — пронзительный, тяжёлый, изучающий. Себастьян де Ланкре. Граф. Тот, чей портрет висел в нашей петербургской гостиной, в самом тёмном углу, куда я в детстве боялся подходить. На портрете он был в охотничьем костюме прошлого века, с ружьём и гордой осанкой. Сейчас — в безупречном тёмном сюртуке, с идеальным пробором и седыми висками.

Живой. Настоящий. И смотрит на меня так, будто решает мою судьбу.

— Вересаев, — голос его прозвучал негромко, но каждое слово врезалось в тишину, как нож в масло. — Ты убил моего рекрута.

Я сглотнул. Во рту пересохло, но я заставил себя говорить ровно:

— Он хотел выпить из меня кровь. Всё честно, я защищался.

Граф молчал. Смотрел на меня из-под полуприкрытых век, и в этом взгляде не было ни злобы, ни угрозы — только холодное, спокойное изучение. Будто я был не человеком, а диковинным экспонатом.

Я выдержал паузу, набрал воздуха и продолжил. Голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал:

— Вы пришли сюда и убиваете людей. Что вам здесь нужно?

Тишина стала гуще. Настолько, что я слышал, как потрескивают свечи в канделябре на столе.

Себастьян медленно поднялся. Обогнул стол, подошёл к окну, отдёрнул край портьеры. За стеклом была ночь — огни Москвы, редкие экипажи, тёмные силуэты домов. Он смотрел на это долго, не оборачиваясь. А когда заговорил, голос его звучал глухо, с той особой усталостью, которая не проходит веками:

— Мы пришли за своими вещами. За тем, что оставили здесь двести пятьдесят лет назад.

Он повернулся ко мне. В свете свечей его лицо казалось вырезанным из мрамора — красивое, бесстрастное, с едва заметной тенью под глазами.

— Ты же знаешь, кто мы. Те, кто воевал за Врата.

Я замер. Знал ли я? В академии нам рассказывали об Охотниках как о предателях, перебежчиках, трусах, что сбежали в другой мир, когда стало жарко. Но портрет в гостиной... дед никогда не объяснял, почему там висит этот человек. Просто говорил: «Было время, мы были по одну сторону».

— Вы... — я запнулся, подбирая слова. — Вы стали вампирами?

Себастьян усмехнулся — одними уголками губ, без тени веселья.

— Пришлось. Чтобы выжить. Чтобы сохранить тех, кого успели вытащить. — Он сделал шаг от окна, приближаясь к столу. — Там, по ту сторону, не райские кущи, Вересаев. Там монстры пострашнее нас. И чтобы выжить, нужно было стать сильнее. Мы стали.

Я смотрел на него и вдруг вспомнил. Тот портрет в поместье, который всегда казался мне чужим, неправильным. Художник изобразил Графа в полный рост, с ружьём, на фоне какого-то сражения. А внизу, на медной табличке, было выгравировано: «Граф Себастьян де Ланкре. Верховный Охотник. Защитнику людей».

— Вы... — выдохнул я, и в голосе моём против воли прозвучало удивление. — Вы тот самый Граф. Который управлял орденом.

Себастьян остановился. В его глазах мелькнуло что-то — не гордость, нет, скорее узнавание. Будто он тоже вспомнил то время.

— Да, это я, — ответил он просто.

Повисла пауза. Я смотрел на него, он — на меня. И в этой тишине было что-то странное — не вражда, не угроза, а... уважение? Понимание?

— Ладно, — Себастьян вдруг махнул рукой, словно отгоняя ненужные мысли, и вернулся в своё кресло. — Раз он напал на Хранителя, ты избегаешь наказания.

Я моргнул. Не ожидал.

— Я помню, как важно защищать людей, — добавил он тише, и в голосе его впервые за весь разговор мелькнуло что-то человеческое. — Только поэтому я расскажу тебе кое-что. О местном Совете генералов.

Я подался вперёд, забыв об осторожности.

— Недавно нас пригласили туда, — продолжил Себастьян. Он откинулся на спинку кресла, задумчиво разглядывая свои пальцы — длинные, с идеально подстриженными ногтями. — Нам стало интересно, что они из себя представляют. — Он помолчал, будто вспоминая. — Там сидят те, кто управляет городом в тени. Несколько министров. Начальник магической тюрьмы при академии.

Я нахмурился. Тюрьма рядом с академией — это всегда казалось мне странным.

— Кстати, да, — перебил мои мысли Себастьян, словно услышав их. — Забавное соседство, правда? Учат магии и тут же сажают за её применение. — Он усмехнулся. — Ещё там было два полковника. Они управляют патрулями — обычными и противо-магическими. Так что можешь считать: любое твоё действие на улице, и об этом узнают в Совете.

Я слушал, и внутри закипала холодная злость. Значит, те двое, что поймали меня, — их люди. Значит, вся московская стража под колпаком у Дунаева.

— Я не хочу причинять вред этому миру, — голос Себастьяна вырвал меня из размышлений. — Как только мы закончим — сразу покинем его. Ты мне веришь?

Я посмотрел в его глаза. В них не было лжи. Была только древняя, тяжёлая усталость человека, который слишком много видел.

— Может... — я запнулся, но решился. — Может, вам нужна помощь с поисками? Я мог бы...

Договорить я не успел.

Дверь распахнулась без стука.

В комнату вошёл высокий человек в тёмно-синем сюртуке, с бледным лицом и очками в тонкой оправе. Тот самый, с крыши. Ричард.

— Оно у нас, — произнёс он, и в голосе его звучала едва сдерживаемая победа.

Этой фразы хватило, чтобы всё изменилось.

Себастьян мгновенно поднялся. Лицо его, только что спокойное и задумчивое, стало жёстким, собранным.

— Проводите, — бросил он коротко, кивнув в мою сторону.

Ричард шагнул ко мне, взял за плечо. Холодная, стальная хватка. Я не сопротивлялся — бесполезно. Через минуту я уже стоял на тротуаре перед клубом, а тяжёлая дверь захлопнулась за моей спиной.

Я постоял, переводя дух. Ночной воздух после спёртой атмосферы кабинета казался невероятно свежим. В голове крутилось: вампиры. В игральном клубе. Ни за что бы не догадался.

Я усмехнулся своим мыслям и зашагал в сторону дома. Тётя Наталья, наверное, уже вернулась и волнуется. А мне нужно было всё обдумать.

Продолжение главы 21: Возвращение

Ричард закрыл дверь и прислонился к ней спиной, переведя дух. Вампиры не нуждаются в дыхании, как люди, но привычка осталась.

— Где? — коротко спросил Себастьян, уже не скрывая нетерпения.

— В подвале. Я сам его нашёл, — Ричард шагнул к столу, достал из внутреннего кармана сюртука небольшой свёрток — тёмная ткань, перевязанная серебряной нитью. — Спрятан был за той самой стеной, про которую говорилось в старых записях. Пришлось снять слой кирпича.

Он положил свёрток на стол. Себастьян медленно, почти благоговейно, развязал нить. Ткань упала, открывая то, что лежало внутри.

Это был жезл.

Не длинный, с локоть, из тёмного, почти чёрного металла. На одном конце — навершие в виде раскрытой ладони, держащей шар из мутно-белого камня. На другом — острый наконечник, покрытый вязью древних символов. От жезла исходило слабое, едва заметное свечение — белое, с золотыми искрами.

— Жезл Исхода, — прошептал Себастьян, проводя пальцами по древку, но не касаясь. — Я думал, его уничтожили.

— Охотники умели прятать, — усмехнулся Ричард. — Особенно то, что могло пригодиться для отступления.

Себастьян молчал, глядя на артефакт. В его глазах плясали отблески свечей, и трудно было понять, что он чувствует — радость, печаль, облегчение?

— Двести пятьдесят лет, — произнёс он наконец. — Мы ждали двести пятьдесят лет. А он всё это время лежал здесь, под Москвой. Ждал, когда за ним придут.

Ричард шагнул ближе.

— Сработает?

— Должен, — Себастьян взял жезл в руки. Тот отозвался — свечение стало ярче, по металлу пробежали золотистые искры. — Он заряжен магией перехода. Осталось только активировать.

Он повернулся к окну, за которым спала Москва.

— Мы сделали это, Ричард. Мы вернулись и забрали то, что принадлежит нам по праву. Теперь можно уходить.

— А мальчишка? — Ричард кивнул на дверь, за которой только что скрылся Александр. — Мы просто отпустили его?

Себастьян обернулся. В его глазах мелькнуло странное выражение — то ли сожаление, то ли уважение.

— Он мне понравился, — сказал он просто. — В нём есть то, что было в нас, когда мы начинали. Вера в то, что он делает. Пусть живёт. — Он помолчал. — К тому же, он Вересаев. Илья... я помню Илью. Он поступил честно, когда выкупил Титуса. Не убил, не использовал, а дал выбор. Такие люди должны жить.

Ричард кивнул. Спорить с Графом он не привык.

— Тогда пора.

Себастьян поднял жезл над головой. Закрыл глаза. Что-то прошептал — древние слова, которых Ричард не знал.

Жезл вспыхнул.

Свет залил комнату — яркий, ослепительный, живой. Он вырвался из навершия, ударил в потолок, растёкся по стенам. А в центре этого света, прямо перед Себастьяном, начал формироваться проём.

Сначала — точка. Потом — дрожащий овал. Потом — дверь.

По ту сторону проёма виднелось небо. Чужое, с двумя лунами и зеленоватыми облаками. Знакомое небо. Дом.

Себастьян шагнул к порталу, остановился на пороге. Обернулся, обвёл взглядом комнату — кабинет, который на несколько часов стал их убежищем, книги на полках, остывающие свечи.

— Прощай, Москва, — тихо сказал он. — Надеюсь, больше не увидимся.

И шагнул вперёд.

Ричард последовал за ним.

Проём схлопнулся, оставив после себя только лёгкий запах озона и тлеющий фитиль свечи.

В кабинете стало тихо. Только ветер шевелил портьеру, залетая в приоткрытое окно, да где-то внизу, в зале, продолжалась весёлая жизнь клуба, не подозревавшая, что творилось этажом выше.

Глава 22 Утро новых встреч

Домой я добрался уже далеко за полночь.

Тётя Наталья, слава богу, спала — в её окнах было темно. Я бесшумно прошмыгнул в свою комнату, скинул пальто прямо на пол и рухнул на кровать, даже не раздеваясь.

Мысли путались. Себастьян, Ричард, жезл, портал... Вампиры ушли. Просто взяли и ушли. И Граф... Граф оказался не тем чудовищем, каким я привык представлять себе вампиров. Он помнил. Помнил ту войну, помнил моего предка, помнил, что значит защищать.

Я закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Разбудил меня стук в дверь.

— Александр Петрович! — голос служанки, молоденькой Маши, звучал бодро и настойчиво. — Вас к столу зовут! Александр Николаевич уже приехали!

Я сел на кровати, хлопая глазами. За окном было серое, морозное утро. Часы на тумбочке показывали половину десятого.

— Иду! — крикнул я, растирая лицо ладонями.

Дед приехал? Вот это новость. Я быстро умылся ледяной водой из рукомойника, привёл себя в порядок и натянул свежую рубашку. Вчерашний разговор с вампиром постепенно отодвигался куда-то вглубь сознания, уступая место обычным, житейским заботам.

В столовой было тепло и уютно. Самовар весело попыхивал на столе, вокруг него теснились ватрушки, пирожки, варенье в хрустальных розетках. За столом сидели двое.

Дед — Александр Николаевич — в строгом сюртуке, с газетой в руках, поверх которой он поглядывал на меня с лёгкой усмешкой.

И тётя Наталья — в нарядном платье, с идеально уложенными волосами, разрумянившаяся от хлопот у самовара.

— Сашенька! — всплеснула она руками. — Садись, садись, а то всё остынет! Проспал совсем, да?

— Доброе утро, — я чмокнул тётю в щёку, кивнул деду и плюхнулся на своё место.

Дед отложил газету.