Поручик Андрей Ильич Вершинин сидел над бумагами и чувствовал, что сходит с ума. Он перечитал дневник, найденный в парке, раз пять. Выучил почти наизусть. И чем больше читал, тем меньше понимал.

Магия. Вызов сущностей. Рыцари Смерти. Какая-то чертовщина, которая не укладывалась в голове.

А ещё — его собственные ощущения. После того утра в парке он чувствовал что-то странное. Словно мир стал... ярче. Отчётливее. Иногда перед глазами проскакивали искры, а однажды, когда он случайно толкнул кружку с чаем, она не упала — замерла в воздухе на секунду, прежде чем он успел её поймать.

Дар. У него появился дар. Но кому об этом скажешь?

— Вершинин, зайди, — из кабинета начальника выглянул пожилой полковник Громов.

Андрей Ильич поднялся, одёрнул мундир и вошёл.

— Садись, — полковник кивнул на стул. Сам он сидел за столом, перебирая бумаги. Вид у него был усталый и какой-то... настороженный.

— По делу о происшествии в парке, — начал он, не поднимая глаз. — Оно закрыто.

Вершинин замер.

— Как закрыто? А те двое? А следы?

— Те двое — дети влиятельных семей, — полковник наконец поднял взгляд. — С ними всё в порядке. А следы... не было никаких следов, Вершинин. Понял?

— Но я же видел...

— Ты ничего не видел, — жёстко оборвал полковник. — Было распоряжение сверху. С очень высоких кругов. Дело закрыто, все материалы уничтожены. И ты забудешь об этом. Навсегда.

Вершинин смотрел на начальника и видел в его глазах нечто странное. Смесь страха и... предупреждения?

— Есть, — ответил он, хотя внутри всё кипело.

Выйдя из кабинета, Андрей Ильич вернулся за свой стол, собрал вещи и вышел на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо, но не остудил мыслей. Закрыто. Замято. Забыто.

Что-то здесь было не так. И он собирался это выяснить.

Вершинин достал из кармана дневник, который, вопреки приказу, не уничтожил, а спрятал. Провёл пальцем по обложке.

— Я во всём разберусь, — пообещал он тишине. — Чего бы это ни стоило.

Глава 17: История миров

Дом встретил меня тишиной и теплом. Тётя Наталья, судя по записке на столике в прихожей, уехала в гости к какой-то важной графине и должна была вернуться только завтра. Я поднялся к себе, плотно закрыл дверь и, не зажигая света, сел на кровать.

В комнате было темно, только луна серебрила морозные узоры на стекле. Я сидел, сжимая в кармане платок с осколком, и слушал, как где-то внизу тикают старые часы. Печать на правой руке пульсировала ровно, в такт сердцу, напоминая о себе лёгким, привычным уже теплом.

Я вытащил платок. Осколок лежал на ладони, отбрасывая слабый, внутренний свет. Тёплый, чуть вибрирующий. В его глубине, казалось, двигались тени, сталкивались и расходились, как далёкие галактики.

— Ну, давай, — сказал я тихо. — Посмотрим, что ты такое.

Я сжал осколок в кулаке. И мир исчез.

Пустота. Бесконечная, чёрная, беззвучная. Не было ни тела, ни мыслей, ни времени. Только моё сознание, крошечная искра в этом океане небытия. И тишина. Такая абсолютная, что она, казалось, звенела.

А потом — вспышка.

Ослепительный свет вырвался из одной точки, разрывая тьму. Он не обжигал, не причинял боли, он просто был — первозданный, живой, наполняющий собой всё вокруг. Из этой точки, словно искры из костра, полетели во все стороны сгустки света. Они росли, неслись в бесконечность, и в каждом из них зарождалась своя вселенная. Свой мир.

Я смотрел на это рождение, и меня переполняло благоговение. Вот он, первый миг творения.

ХЛОПОК.

Жара. Невыносимая, обжигающая. Я стоял посреди бескрайней пустыни, и солнце палило так, что воздух дрожал и плавился. Песок под ногами был раскалён. Но самое удивительное — вдалеке, из-под бархана, сочился свет. Золотистый, яркий, он пробивался сквозь толщу песка, и там, где он касался земли, песок превращался в стекло.

Я пошёл на свет, и с каждым шагом жара становилась всё нестерпимее. А потом мир вокруг вспыхнул. Пустыня превратилась в море пламени, и в центре этого огненного ада стояло Оно.

Существо, сотканное из чистого огня. Оно возвышалось до небес, и в его облике угадывалась первозданная мощь. Элементаль Огня. Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ни злобы, ни приветствия. Только знание.

ХЛОПОК.

Ледяной ветер ударил в лицо. Я стоял на пике горы, и подо мной, насколько хватало глаз, простирались облака. Чистый, прозрачный воздух наполнял лёгкие, даря невероятную лёгкость. Где-то далеко, за горами, я увидел океан. Но это была не вода. Это была жидкая магия, переливающаяся всеми цветами радуги. Источник всего сущего.

А в небе над океаном столкнулись Тьма и Свет. Они бились, сплетались, разрывали друг друга на части, и от их битвы содрогались миры. Это была не борьба добра со злом — это было равновесие. Две стороны одной медали.

ХЛОПОК.

Земля. Бескрайние леса, цветущие луга, величественные горы. И посреди этого великолепия — пятеро. Элементали. Я узнал Огненного, Водного, сотканного из пены, Воздушного, прозрачного, как ветер, и массивного, как сама земля, Земляного. А рядом с ними стоял пятый — сотканный из чистого света.

А у ног их стояли люди. Первые люди.

— Мы даём вам дар, — голоса Элементалей звучали в унисон, сотрясая реальность. — Часть нашей сути. Пользуйтесь им с умом.

Из рук их вырвались лучи и вошли в груди первых людей. Те вскрикнули и упали ниц. А когда поднялись — в глазах их горел огонь магии.

ХЛОПОК.

Зал. Огромный, каменный, с высокими сводами, уходящими во тьму. В центре, на полу, был высечен круг. Внутри него стояли пятеро. Те самые первые люди, обретшие силу. Но теперь в них не было благоговения. Была жажда.

— Идите к нам, — позвали они, простирая руки. — Мы хотим воздать вам почести.

И Элементали вошли в круг.

А круг сомкнулся. Невидимые стены взметнулись до самого потолка, отсекая магов от мира. Пятеро созданий стихий заметались внутри, но стены держали крепко.

— Простите нас, — прошептал один из людей и поднял руки.

Магия хлынула из них — жадная, нетерпеливая. Она впивалась в Элементалей, высасывала их суть. Элементали сжимались, таяли, их крики разносились по залу, но никто не пришёл на помощь.

А когда всё кончилось, в центре круга лежал шар. Прозрачный, как слеза. Внутри него билась, пульсировала, металась единая сущность — пять стихий, запертых навечно.

— Сердце Мироздания, — произнёс человек, поднимая шар. — Теперь мы владеем магией.

ХЛОПОК.

Война. Люди с осколками Сердца в руках уничтожали друг друга. Миры горели. Те, кто не хотел участвовать в этой бойне, уходили. Они открывали Врата и рассеивались по вселенной, унося с собой осколки.

А Сердце осталось. Расколотое, истекающее магией, но живое. Оно лежало там, где его оставили, и ждало.

Ждало того, кто сможет его уничтожить.

Я открыл глаза.

В комнате было серое утро. Свеча на столе давно догорела, оставив после себя лишь оплывший огарок. Я сидел на кровати, сжимая в кулаке то, что осталось от осколка.

Я разжал пальцы.

Чёрная пыль тонкой струйкой просыпалась на пол. Лёгкая, как пепел, она исчезла, не оставив и следа на ковре. А по моей руке, от запястья к локтю, поползли тёмные нити. Те самые, что вплели в меня всадники.

Они двигались под кожей, пульсировали, а потом — стекли вниз, к печати. Словно впитались в неё. Печать на миг вспыхнула ярче, обожгла болью, а потом погасла. Исчезла, оставив после себя лишь бледный шрам в виде черепа, объятого пламенем. Напоминание о сделке.

Я выдохнул. Часть их силы, их контроля надо мной — ушла. Или трансформировалась во что-то иное. Вместе с частицей Сердца во мне теперь была не только память элементалей, но и их боль. Их проклятие. И, возможно, их сила.

Я встал. Голова кружилась, но тело было лёгким, почти невесомым. Подошёл к зеркалу. Из зеркала на меня смотрел бледный, осунувшийся человек с тёмными кругами под глазами. Я машинально поправил ворот рубашки, и взгляд упал на запястье.

Браслет.

Восемь камней.

Они горели ровным, спокойным золотистым светом. Вместо шести — восемь. Я провёл пальцем по одному из них, и браслет отозвался лёгким, приятным теплом, разлившимся по всей руке.

Сила росла.

Внизу, в столовой, меня уже ждал завтрак. Тётя Наталья, видимо, уехала рано, но распорядилась, чтобы слуги меня накормили. Я пил кофе, листал утреннюю газету и пытался привести мысли в порядок.

Сердце Мироздания уничтожено. Осколок, который был в Москве, впитался в меня. Значит, тот артефакт, который ждал в Кремле, — это что-то другое. Может, даже не артефакт, а ловушка.

Но об этом я подумаю позже. Сейчас меня волновало другое.

На третьей полосе газеты мелким шрифтом было напечатано обращение к гражданам: «В городе участились случаи нападений. Неизвестные убивают людей и забирают кровь. Полиция принимает все необходимые меры...»

Вампиры. Те самые, бывшие Охотники, о которых упоминал Титус. Они пришли в наш мир.

Я отложил газету и посмотрел на свою руку. На шрам, оставленный печатью. Похоже, мой контракт с Тёмными всадниками был лишь началом. Москва превращалась в осиное гнездо, и мне предстояло разобраться, кто здесь друг, кто враг, и почему все охотятся за древней силой.

Я допил кофе, поднялся и вышел в прихожую. Надо было найти место преступления. Посмотреть своими глазами. Понять, действительно ли это вампиры, или просто чья-то жестокая игра.

Пальто висело на вешалке. Я накинул его, проверил, на месте ли кинжал Охотников, и толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Морозный воздух ударил в лицо, заставив на мгновение зажмуриться. На правой руке, под перчаткой, горели восемь камней, а в груди пульсировала новая, непривычная сила.

Впереди был долгий день.

Глава 18: Кровь на снегу

Я вышел из дома и сразу почувствовал этот запах.

Он висел в воздухе — тонкий, сладковатый, тревожный. Запах смерти, смешанный с морозной свежестью зимнего утра. Я не знал, откуда он взялся, но ноги сами понесли меня вперёд, в лабиринт московских переулков.

Вокруг кипела обычная утренняя жизнь. Извозчики перекрикивались на углах, купчихи в пуховых платках спешили по лавкам, дворники с метлами сражались со снегом. Но чем дальше я уходил от Тверской, тем тише становилось. Дома здесь были старые, купеческие, с глухими воротами и запертыми ставнями. Люди попадались редко.

Запах вёл меня.

Я свернул в узкий проулок между двумя особняками. Здесь снег лежал нетронутый, если не считать тёмного пятна в самом конце.

Я подошёл ближе, держа руки наготове. Одно движение — и «Бамбардо» испепелит любого, кто рискнёт напасть. Печать на руке под перчаткой пульсировала ровно, напоминая о себе.

Кровь.

Она залила снег широким веером, уже подмёрзла, превратилась в тёмно-алую корку. Рядом валялась сбитая шапка — простая, мужицкая, овчинная. И больше ничего. Ни тела, ни следов борьбы.

Я присел на корточки, всматриваясь. Кровь была странной — слишком тёмной, почти чёрной. И от неё исходило то самое, что я чувствовал в катакомбах, когда Витте активировал алтарь. Тьма. Древняя, чужая.

Пальцы сами потянулись к кровавому насту, но в последний момент я отдёрнул руку. Нельзя. Если это вампиры, если в крови осталась их зараза...

— Красиво, правда?

Голос раздался сзади, совсем близко. Я вскочил и развернулся, вскидывая руку.

Он стоял в двух шагах. Молодой человек в дорогом пальто с бобровым воротником, в цилиндре, с тростью. Бледный до синевы, с неестественно яркими, алыми губами. Глаза его в утреннем свете отливали красным.

— Не подходи, — процедил я сквозь зубы.

Вампир улыбнулся. Улыбка была странной — не злой, скорее снисходительной, будто он смотрел на расшалившегося ребёнка.

— Свежатина, — сказал он задумчиво. — И магией пахнет. Сильной магией. Мне сегодня определённо везёт.

Он сделал шаг вперёд. Один. Второй.

Я ударил не задумываясь.

— Игнис вектор!

Струя пламени вырвалась из моих рук, ударила вампиру прямо в грудь. Он взвыл — не по-человечески, пронзительно, — отшатнулся, прижимая к себе обожжённую руку. Кожа на ней почернела, лопнула, и оттуда сочилась чёрная, густая жижа.

Но он не рассыпался пеплом. Не сгорел. Только зло, по-звериному оскалился и рванул прочь, в сторону Тверской.

— Стоять! — крикнул я и бросился за ним.

Вампир бежал быстро, нечеловечески быстро, но я не отставал. Новые силы, впитавшиеся вместе с осколком, словно толкали в спину, придавали скорости. Мы вылетели из переулка на оживлённую улицу, и в тот же миг вампир врезался в толпу.

Люди шарахнулись в стороны, кто-то закричал. А он нырнул в самую гущу, лавируя между экипажами и прохожими, и через мгновение растворился в утренней суете.

Я выскочил следом, заметался, высматривая бледное лицо и цилиндр. И тут тяжёлая рука опустилась мне на плечо.

— А ну стоять, ваше благородие.

Я обернулся. Двое. В тёмно-синих шинелях, при погонах, с суровыми лицами. Городовые. Один держал меня за плечо, второй уже доставал свисток.

— Только что, — затараторил какой-то мужичок в тулупе, тыча в меня пальцем. — Я сам видел! Из рук у него огонь полыхнул! Прямо в того господина!