Последнее, что я запомнил — как Дмитрий Альбертович махнул рукой и вышел из палаты.

Я проспал почти сутки.

Проснулся — и не поверил своим ощущениям. Тело было лёгким, послушным, словно и не было той адской боли. Даже рука не жгла — только глухо ныла, напоминая о себе.

Я сел на кровати, осмотрелся. Палата была обычной, больничной — белые стены, высокий потолок, за окном морозный солнечный день. На тумбочке — графин с водой и стакан.

Я встал. Ноги держали. Сделал шаг, другой — нормально. Тогда я быстро оделся (вещи мои, чисто выстиранные, лежали на стуле) и вышел в коридор.

Дежурный сидел за столиком у входа, листал какие-то бумаги.

— Мне бы вещи мои забрать, — сказал я, подходя. — Александр Вересаев.

— А, очнулись! — дежурный, молодой парень с веснушчатым лицом, просиял. — Сейчас, сейчас.

Он порылся в ящике, протянул мне свёрток. Я развернул — блокнот с заклинаниями, гримуар Арсения, мелочь разная. И... кинжал

Охотников. Его тоже сохранили, завернули в тряпицу.

Я сунул всё в карманы, поблагодарил и вышел на улицу.

Морозный воздух ударил в лицо, заставив зажмуриться. Солнце слепило, снег искрился, и на душе стало немного легче. Я пережил это. Я вернулся.

Я перешёл дорогу, направляясь к остановке извозчиков, и тут краем глаза заметил движение.

Человек на скамейке.

Он сидел неподвижно, не сводя с меня взгляда. Обычный с виду — пожилой, в тёмном пальто, с тростью, зажатой между колен. Но что-то в нём было... неправильное.

Я замер. Потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, пересёк дорогу обратно и подошёл к скамейке.

— Извините, — начал я. — Вы...

И замолчал.

Потому что увидел его глаза.

Золотой отблик. Тот самый, что я видел в подземелье под московским особняком. Глаза, в которых плескалась древняя, нечеловеческая мудрость.

— Титус? — выдохнул я.

Старик на скамейке улыбнулся — уголками губ, едва заметно.

Глава 16 Бал в кремле

Мы пошли в глубь аллеи, подальше от любопытных глаз. Титус двигался рядом — легко, несмотря на возраст, которым прикрывался. Я чувствовал его присутствие как тёплую волну — странно, но рядом с ним было спокойно.

Рассказывал я всё. Без утайки, без прикрас. Про Данилу, про алтарь, про Рыцаря Смерти, про семерых за каменным столом, про печать, про старуху в сером лесу. Титус слушал молча, только золото в глазах вспыхивало ярче в самые страшные моменты.

Когда я закончил, он вздохнул — тяжело, по-стариковски.

— Ну, влип ты.

Я посмотрел на него с сарказмом, который дался с трудом:

— Правда? А я и не заметил.

Титус хмыкнул.

— Ладно, не переживай. Это обычный контракт. Такие заключали тысячи раз. Главное — выполнить условия. Что там надо уничтожить?

Я напрягся, вспоминая. Сердце Мироздания. Где-то в Москве. Под Кремлём? В Кремле?

— Артефакт, — ответил я. — Сердце Мироздания. Сказали, он в Москве, где Охотники устроили своё последнее логово.

Титус замер. На его лице мелькнуло выражение, которого я раньше не видел — нечто среднее между уважением и ужасом.

— Сердце Мироздания, — повторил он медленно. — Вот оно что...

— Ты знаешь, что это?

— Знаю, — кивнул Титус. — Этот артефакт невероятно древен и могуч. Его создали первые элементали — ещё до того, как появились миры. Для создания миров. Понимаешь? Они брали пустоту и наполняли её материей, жизнью, магией. А Сердце было инструментом.

Я сглотнул.

— И таких миров они создали десятки. Потом больше. А когда элементали ушли... — Титус помолчал. — Сердце осталось. И сейчас оно в спящем состоянии, но продолжает делать то, для чего создано.

Оно поглощает магию из тех миров и перераспределяет. Поддерживает равновесие.

— И где оно?

— В Кремле, — Титус посмотрел на меня в упор. — Уже года два как. Охотники притащили его туда, спрятали в подземельях. А сверху... сверху теперь бал дают.

Я моргнул.

— Что?

— То, — Титус полез во внутренний карман пальто и вытащил сложенный вдвое лист плотной бумаги. — Сегодня утром нашёл на столике для писем. В доме.

Я развернул лист. Приглашение. Бал в Кремле, устроенный губернатором и несколькими влиятельными аристократами. Сегодня вечером.

— Подожди, — я поднял глаза. — А как ты вошёл? В дом, я имею в виду. Там же тётя...

— Так тебя не было, — Титус улыбнулся уголками губ. — Вот я и обратился в твой облик. Утром никого не было — тётушка твоя по лавкам поехала, прислуга на кухне. Я спокойно зашёл, забрал приглашение и вышел.

— В мой облик? — переспросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— А ты посмотри.

Титус сделал шаг назад, прикрыл глаза — и через мгновение передо мной стоял я сам. Моё лицо, моя одежда, моя причёска. Точь-в-точь.

Я смотрел на себя со стороны, и это было жутковато.

— Хватит, — попросил я. — Мне некомфортно.

Титус согласно кивнул и снова стал пожилым господином в пальто.

— Так что, идём на бал?

Ателье нашлось на Тверской — маленькое, но дорогое, с вывеской на французском и витриной, в которой красовались манекены в вечерних туалетах.

— Вам что-то конкретное? — портной, сухой старичок с сантиметром на шее, окинул нас оценивающим взглядом.

— Костюм, — ответил я. — На бал. Сегодня вечером.

— Сегодня? — старичок приподнял бровь, но спорить не стал. — Пройдёмте, снимем мерки.

Через час я стоял перед зеркалом в новом фраке — тёмно-синем, с серебристой нитью в узоре, сидевшем идеально. Титус одобрительно кивнул, расплатился (откуда у него деньги — я решил не спрашивать), и мы вышли.

До бала оставалось ещё часа три.

— Зайдём в кондитерскую? — предложил Титус.

Мы сидели за маленьким столиком у окна, пили горячий шоколад и говорили обо всём подряд. Титус рассказывал о драконах, об элементалях, о временах, когда магия была такой же обыденной, как воздух. Я слушал, пил шоколад и чувствовал, как отпускает напряжение последних дней.

— А ты не боишься? — спросил я вдруг. — Что я не справлюсь?

Титус посмотрел на меня долгим взглядом.

— Боюсь, — ответил он просто. — Но выбора у меня нет. И у тебя тоже. Так что — справляйся.

Кремль вечером был сказочно красив. Огни в окнах, золото куполов в свете фонарей, скрип снега под ногами важных гостей, съезжающихся к главному входу.

Мы вошли в толпе других приглашённых. Титус, превратившийся в пожилого слугу в строгом чёрном сюртуке, следовал за мной на почтительном расстоянии.

Залы поражали великолепием. Хрустальные люстры, зеркала в золочёных рамах, цветы, музыка. Дамы в бальных платьях, мужчины во фраках и мундирах — всё кружилось, сверкало, переливалось.

Я взял бокал шампанского с подноса проходящего лакея и сделал вид, что рассматриваю картины. На самом деле я искал.

Искал хоть какой-то намёк на артефакт. На тайный ход. На что-то, что выбивалось бы из этой светской суеты.

Титус держался в тени, но я чувствовал его взгляд.

Балы я не любил с детства. Лет с десяти, когда меня впервые вывезли в свет, я понял: всё это — сплошное притворство. Улыбки, за которыми скрываются сплетни. Комплименты, за которыми — расчёты. Дружба, измеряемая полезностью.

Я бродил вдоль стен, разглядывая портреты императоров и вельмож, и думал о том, что через два месяца мне исполнится шестнадцать. Совершеннолетие. А значит — пора жениться. Матушка уже намекала на каких-то барышень, отец молчал, но я знал — подыскивают партию.

В этой толпе наверняка было полно потенциальных невест. Дочки князей, графинь, богатых купцов... Я представил, как должен буду с ними танцевать, улыбаться, говорить пустые любезности, и мне стало тоскливо.

— Прошу прощения, молодой человек.

Я обернулся. Рядом стоял господин средних лет в идеально сидящем фраке, с аккуратной эспаньолкой и цепким взглядом.

— Вы, кажется, интересуетесь искусством? — он кивнул на картину, перед которой я стоял. — Могу предложить кое-что поинтереснее. Закрытый аукцион.

Я напрягся. Аукцион? В Кремле?

— Что за лоты? — спросил я как можно равнодушнее.

— Самые разные, — господин улыбнулся. — Для ценителей. Пройдёмте?

Я покосился в сторону, где маячил Титус. Тот едва заметно кивнул.

— Ведите.

Мы прошли через анфиладу комнат, спустились по лестнице в цокольный этаж. Здесь было тише, свет приглушённый, и пахло почему-то ладаном и старой бумагой.

Небольшой зал, человек двадцать гостей. В центре — столы, накрытые тёмной тканью, на них — предметы под стеклянными колпаками. Каждый лот мягко светился белым — магическое свечение, которое теперь я видел отчётливо.

Незаконная торговля артефактами. Отец говорил, что такое есть — если знаешь, где искать. А если ты почти на одной ступени с императором... найдётся всё.

Я медленно пошёл вдоль столов, разглядывая.

Первый лот — кинжал с рукоятью из чёрного дерева. На лезвии — вязь, светящаяся голубым. Табличка гласила: "Кинжал правды. Владелец видит ложь, пока держит его в руках".

Второй — небольшое зеркальце в серебряной оправе. "Зеркало забвения. Стирает последний час памяти того, в кого направлено". Жуткая вещь.

Третий — перстень с крупным рубином. "Перстень пламени. Позволяет владельцу дышать огнём раз в сутки".

Я рассматривал четвёртый лот — какой-то сложный механизм из бронзы и стекла, напоминающий модель солнечной системы, — когда за спиной раздался голос. Знакомый до оскомины.

— Отец, взгляните сюда. Говорят, уникальный экземпляр.

Я замер, не оборачиваясь. Данила.

Он был здесь. С генералом Дунаевым.

Я медленно, краем глаза, повернул голову. Да, они стояли в паре шагов, и Данила... Данила изменился. Держался уверенно, даже надменно. Фрак сидел идеально, в движениях появилась плавность хищника. А на правой руке, на запястье, виднелся браслет.

Семь камней горели ровным, тёмным светом.

У меня внутри всё оборвалось. Семь камней! У Данилы, у которого был всего один, теперь — семь. Тёмный дар сделал своё дело.

Они меня не видели. Думали, я всё ещё в мире Тёмных всадников. А может, вообще считали мёртвым.

— Генерал, губернатор, прошу вас, — распорядитель аукциона засуетился вокруг важных гостей. — Для вас особый лот. Тот самый, о котором я говорил.

В центр зала вынесли небольшой столик, накрытый бархатом. Когда ткань упала, я увидел... кубок. Обычный с виду, серебряный, с тёмным камнем в ножке. Но от него исходило такое мощное свечение, что у меня защипало в глазах.

— Что это? — спросил генерал Дунаев.

— Кубок крови, — распорядитель понизил голос. — Древний артефакт. Усиливает магию владельца втрое. Но только если в кубок капнуть крови врага.

Данила шагнул ближе. Протянул руку, не касаясь, просто поднёс ладонь к кубку.

И кубок откликнулся.

Тёмный камень в ножке полыхнул багровым, и по кубку побежали искры — чёрные, злые. Данила усмехнулся — и в этой усмешке не было ничего человеческого.

— Замечательная вещь, — сказал он. — Отец, нам стоит его приобрести.

Генерал кивнул, и распорядитель засиял.

— Пятнадцать тысяч, — назвал он цену.

— Беру, — генерал протянул чек, даже не глядя на цифры.

Я смотрел на Данилу, на его руку с семью камнями, на кубок, пульсирующий тёмным светом, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он продал меня. Он получил свой дар. И теперь наслаждается жизнью.

Чья-то рука дёрнула меня за рукав.

Титус. Его глаза горели золотом.

— Уходим, — прошептал он мне в ухо. — Сейчас. Видишь кольцо у него на пальце?

Я присмотрелся. На безымянном пальце правой руки у генерала Дунаева было массивное кольцо с крупным камнем. Обычное с виду, но от него исходило такое же свечение, как от лотов.

— Сердце Мироздания, — выдохнул Титус. — Не само, конечно. Но осколок. Артефакт, связанный с ним. Генерал носит его как украшение, даже не понимая, что это. Но если они узнают...

— Уходим, — согласился я.

Мы растворились в толпе, смешались с гостями и через чёрный ход выбрались на свежий воздух.

На скамейке у Кремлёвской стены я перевёл дух. Титус сел рядом, достал из кармана платок и протянул мне.

— Держи.

Я взял платок и чуть не выронил. Внутри, завёрнутое в ткань, лежало что-то, от чего печать на руке взвыла дикой болью. Через платок пробивалась такая мощная энергия, что у меня потемнело в глазах.

— Что это? — прохрипел я.

— Осколок, — спокойно ответил Титус. — Тот самый. Я спёр его у генерала, пока вы там на аукцион любовались. Не благодари.

Я смотрел на него во все глаза.

— Ты... спёр? У генерала Дунаева?

— А что такого? — Титус пожал плечами. — Я оборотень, мне две тысячи лет. Для меня стащить кольцо у важного барина — раз плюнуть. Только ты это... домой принесёшь, там разберёмся. В руки не бери, а то упадёшь посреди улицы. Слишком сильная вещь.

Я аккуратно, двумя пальцами, спрятал платок во внутренний карман пиджака. Сердце колотилось где-то в горле.

— Титус... спасибо.

— Спасибо потом скажешь, — он поднялся. — Идём, провожу до дома. А завтра будем думать, как тебе это Сердце уничтожать.

В то же время в Московском жандармском управлении.