— Нам нужно кое-что, — сказал Рыцарь Смерти, и все остальные мгновенно замолкли. — Один артефакт. Его похитили Охотники много лет назад. Он хранится в вашем мире. Мы хотим, чтобы ты его уничтожил.

Я моргнул.

— Уничтожил? Почему я?

— Потому что ты это можешь, — прошептал Пожиратель Душ, и его глаза на миг приоткрылись — я увидел бездонные чёрные провалы. — Твой дар... редкий. Ты видишь историю вещей. Ты можешь разорвать связь артефакта с его создателем.

Я вспомнил кинжал Охотников. Тьму, впитывающуюся в мои руки. Видения, которые приходили сами собой.

— Какой артефакт? — спросил я.

— Сердце Мироздания, — голос Принцессы Анны стал серьёзным. — Древняя вещь. Слишком древняя. Она не должна существовать.

— Если вы его уничтожишь, — добавил Рыцарь Смерти, — мы отпустим тебя. И дадим тебе силу. Заклинания, которых нет в вашем мире. Драконью магию.

Я смотрел на них и лихорадочно соображал. Ловушка? Конечно, ловушка. Но у меня нет выбора. Если откажусь — убьют сразу. Если соглашусь — появится хоть какой-то шанс.

— Где мне его искать? — спросил я.

— В Москве, — ответил Рыцарь. — Там, где Охотники устроили своё последнее логово. Под старым городом.

Я кивнул.

— Я согласен.

В тот же миг семеро подняли руки. Каждый — по-своему. Рыцарь — в тёмной перчатке. Принцесса Анна — изящным жестом, словно подавая знак на балу. Мор — костлявой, иссохшей конечностью. Хаос — сразу десятком щупалец. Лик Пустоты — просто проступившим на своей поверхности глазом. Пожиратель Душ даже не шевельнулся — просто смотрел своими бездонными провалами.

Из каждого пальца, из каждой ладони вырвалась тонкая чёрная нить. Они переплелись в воздухе, свились в жгут и ударили мне в правую руку.

Боль была чудовищной.

Я закричал — но крик застрял в горле. Нити впивались в кожу, жгли, рвали, сплетались под ней в немыслимый узор. Я видел, как на тыльной стороне ладони проступает рисунок — череп, объятый пламенем. Чёрный, отчётливый, словно выжженный калёным железом.

Нити стягивались, врезались в кость, и когда мне показалось, что ещё секунда — и я потеряю сознание, всё прекратилось.

Я тяжело дышал, глядя на свою руку. Печать горела багровым, потом потускнела, стала просто тёмным рисунком на коже.

— Это небольшая формальность, — голос Хаоса прозвучал будто из колодца. — Чтобы ты не решил нас одурачить.

— А теперь иди, — Принцесса Анна улыбнулась — хищно, красиво, смертельно опасно. — Получишь свой дар заранее. Обманешь — и мы запросто тебя разделаем.

Скелет в мантии возник за моей спиной бесшумно, коснулся плеча — и мир снова дёрнулся.

Лес.

Серый, мёртвый лес окружал меня со всех сторон. Деревья стояли голые, иссохшие, с корявыми ветвями, тянущимися к небу, как руки утопленников. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

Я огляделся. В стволах некоторых деревьев зияли глубокие разрезы, и из них сочилась жидкость. Серебристая, густая, она текла по коре и застывала причудливыми натёками.

— Красиво, правда?

Я вздрогнул и обернулся.

Старуха стояла в двух шагах. Маленькая, сгорбленная, в тёмном платке и длинной юбке. Лицо её было изрезано морщинами, но глаза... глаза горели молодым, живым огнём. И в них плясали золотые искры.

— Кто вы? — спросил я, невольно отступая на шаг.

— Кто я — неважно, — старуха усмехнулась беззубым ртом. — Важно то, чему я тебя научу. Запоминай, мальчик. Это может пригодиться.

Она подняла руку — сухую, скрюченную, с длинными пальцами.

— Седево портас.

И исчезла.

Просто растворилась в воздухе, будто её и не было. Я замер, озираясь, и вдруг услышал шорох за спиной. Обернулся — старуха стояла в трёх шагах и хитро щурилась.

— Испугался? — она хрипло рассмеялась. — Ничего, привыкнешь. Это перемещение. Короткий шаг. Своего рода телепортация. Тратит немного маны, но в бою спасает.

Я кивнул, пытаясь запомнить.

— Теперь второе, — старуха выпрямилась, и на миг мне показалось, что она стала выше. — Вердикт матэри.

Перед нами распахнулся проём. Тоннель, уходящий в бесконечность, и на его дальнем конце — небо. Чужое, с двумя лунами и зеленоватыми облаками. А в этом небе парили они.

Огромные. Невероятно огромные. Тела их напоминали китов, но с длинными, перепончатыми крыльями и множеством плавников. Они плыли по воздуху, как рыбы в воде, и от каждого исходило слабое свечение.

— Драконы? — выдохнул я.

Старуха фыркнула.

— Драконы почти вымерли, мальчик. Это левиафаны. Жуткие твари, но сильные. Полезно знать, что в мирах есть и такие.

Тоннель схлопнулся, оставив после себя только лёгкий ветерок.

— И последнее, — голос старухи стал серьёзным. — Эрозно фатус.

Тьма.

Густая, плотная, она вырвалась из её ладони и заволокла всё вокруг. Деревья исчезли, старуха исчезла, я сам перестал видеть свои руки. Только чернота, давящая со всех сторон.

Минута. Две. Три.

Потом тьма рассеялась, и я увидел скелет в мантии. Он стоял рядом, молчаливый, неподвижный, и ждал.

Старухи не было.

Я перевёл дух, огляделся — мы снова стояли в сером лесу. Скелет не двигался, только пустые глазницы смотрели на меня.

— Как мне вернуться? — спросил я.

Скелет молчал долго, а потом скрипнул — буквально скрипнул, как старая дверь:

— Сам. Человек. Сам.

Я сжал зубы. Сам так сам.

Закрыл глаза. Представил Москву. Тот парк. Заснеженную поляну. Камень-алтарь. Место, откуда меня забрали.

Выставил руки вперёд, толкая перед собой манну, и произнёс:

— Вердикт матэри.

Передо мной распахнулся проход. Я видел в нём снег, деревья, тёмное небо — мой мир, моя Москва. Но сил почти не осталось. Словно всё, что было во мне, ушло на это заклинание.

Я шагнул.

И провалился в темноту.

Утро выдалось морозным, но ясным. Такой погоде радуешься, когда служба заставляет тащиться через весь город спозаранку.

Поручик Андрей Ильич Вершинин, младший офицер Московского жандармского управления, шагал по привычному маршруту — через парк "Речные горы". Место тихое, почти безлюдное в такую рань, только редкие собачники попадаются. Идеально, чтобы собраться с мыслями перед новым рабочим днём.

Мысли, впрочем, были нерадостными. Бумажная волокита, дурацкие рапорты, вечные разбирательства между купцами и дворянами... Иногда казалось, что вся его жизнь — сплошная канцелярщина, из которой никогда не выбраться.

Он уже подходил к тому месту, где тропинка сворачивала к реке, когда что-то заставило его остановиться.

Следы.

Много следов. Они пересекали поляну хаотично, путано, и в некоторых местах снег был буквально взрыт, перемешан с землёй. Будто здесь дрались. Будто здесь...

Андрей Ильич прибавил шагу, вышел на открытое пространство — и замер.

Двое.

На заснеженной траве, в нескольких шагах друг от друга, лежали два подростка. Один — в дорогой одежде, разметавшейся по снегу, с бледным, почти синюшным лицом. Второй — чуть поодаль, тоже в хорошем сюртуке, но лицо его показалось офицеру смутно знакомым.

Рядом с ними, почти невидимый в сугробе, чернел какой-то камень. Странный, с неестественно ровными гранями.

А вокруг... вокруг был настоящий хаос. Снег оплавился и снова замёрз коркой. На деревьях — чёрные отметины, будто от огня. А в центре поляны — огромный круг, выжженный прямо в траве, с какими-то символами по краям.

— Мать честная... — выдохнул Вершинин.

Он подбежал к ближайшему — к тому, чьё лицо показалось знакомым. Склонился, приложил пальцы к шее. Пульс был. Слабый, нитевидный, но был.

— Живой, — пробормотал он и бросился ко второму.

Этот дышал тяжело, с хрипами, и от него исходил странный холод — словно не человек, а кусок льда. Андрей Ильич поёжился, но пульс проверил. Живой.

Времени на раздумья не было. Офицер рванул обратно на тропинку, засвистел в свисток — пронзительно, отчаянно. На его счастье, вдалеке показался извозчик, тащивший пустую пролётку.

— Эй! Сюда! — заорал Вершинин, размахивая руками. — Быстро!

Дальше всё завертелось как в калейдоскопе. Извозчик, мелкий мужичонка в тулупе, спрыгнул на землю, выпучив глаза. Вдвоём они кое-как перетащили обоих парней в пролётку — тяжёлые, безвольные тела слушались плохо. Андрей Ильич велел гнать в ближайшую больницу, а сам остался на поляне.

Нужно было осмотреться.

Круг на земле, символы, камень... От всего этого веяло чем-то неправильным. Чем-то, что не укладывалось в привычную картину мира. Вершинин служил в жандармерии пять лет, повидал разное — драки, убийства, даже пару самоубийств. Но такого не видел никогда.

Он обошёл поляну, стараясь не затоптать следы. В одном месте, у самого края круга, что-то блеснуло в снегу. Андрей Ильич нагнулся, разгрёб руками — и вытащил небольшую книжечку в тёмном кожаном переплёте.

Открыл.

И чуть не выронил от неожиданности.

Страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком. Схемы. Рисунки. Символы, похожие на те, что выжжены на земле. А в центре одной из страниц — изображение того самого камня, что чернел в сугробе.

Рядом с рисунком — инструкция. Пошаговая. Как вызвать... как вызвать Рыцаря Смерти.

— Вот это да... — прошептал Вершинин, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он сунул книжечку во внутренний карман мундира. Потом подошёл к камню, помедлил... и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, тоже поднял его. Камень оказался неожиданно тёплым, почти горячим, и от него исходила лёгкая вибрация.

Теперь нужно было в участок. Опознать парней, сообщить родителям, написать рапорт. И самое главное — разобраться с этой дьявольщиной, которая свалилась на него сегодня утром.

Вершинин вскочил на коня (оставил его у входа в парк, как обычно) и погнал в управление.

— Ну что там, Аристарх Петрович? — спросил он у пожилого канцеляриста, едва переступив порог.

— А, Вершинин, — дедок снял очки, протёр их и снова водрузил на нос. — Доставили твоих подопечных в Шереметевскую. Оба живы, но состояние тяжёлое. Тот, что в дорогом сюртуке — Дунаев, Данила Сергеевич, сын генерала Дунаева.

Андрей Ильич присвистнул. Генерал Дунаев — фигура известная, влиятельная. Если с его сыном что-то случится...

— А второй? — спросил он.

— А второй — Вересаев Александр Петрович, из Петербурга. Племянник Натальи Николаевны, что в Замоскворечье живёт. Род тоже не последний.

Вершинин кивнул, запоминая. Вересаев. Петербург. Надо будет сообщить родственникам.

Он сел за стол, разложил бумаги. Рапорт писался туго — слишком много странного в этом деле. Про круг и камень он упомянул вскользь, решив пока не привлекать внимания. Но книжечку... книжечку оставил себе.

Вечером, когда все разошлись, Андрей Ильич зажёг свечу и снова раскрыл её. Страницы мелькали одна за другой, и чем дальше он читал, тем больше понимал: этот дневник — не просто чья-то глупая фантазия. Слишком подробно, слишком точно всё описано. И главное — слишком похоже на то, что он видел сегодня в парке.

Кто-то пытался вызвать Рыцаря Смерти. И, судя по всему, у него это получилось.

Александр очнулся от боли.

Она была везде — в каждой клетке тела, в каждой косточке. Особенно жгла рука — та самая, на которой оставили печать. Казалось, под кожей ворочается раскалённый уголь.

Он попытался пошевелиться и застонал.

— Лежите, лежите, — раздалось рядом.

Над ним склонился человек в белом халате — пожилой, с усталыми глазами и аккуратной бородкой. В руках он держал склянку с мутноватой жидкостью.

— Выпейте. Это поможет.

Александр послушно открыл рот. Жидкость обожгла горло горьким, травяным вкусом, но почти сразу боль начала отступать. Не полностью, но достаточно, чтобы можно было дышать.

— Где я? — прохрипел он.

— В больнице. Шереметевская. Вы уже третьи сутки здесь, молодой человек. Хорошо, что очнулись. Мы уж думали...

Договорить доктор не успел — дверь палаты открылась, и вошёл Дмитрий Альбертович.

Главный советник императора выглядел встревоженным. Обычно спокойный, выдержанный, сейчас он едва сдерживал эмоции. Подошёл к кровати, жестом отослал доктора и сел на стул рядом.

— Александр, — голос его звучал глухо. — Меня не было в городе всего одну ночь. Всего одну ночь, понимаешь?

Я молчал, потупив взгляд.

— А тебя находят в парке рядом с Данилой Дунаевым. Вокруг — следы борьбы. Выжженный круг на земле. Чёрный камень. — Он

помолчал, сверля меня глазами. — Скажи, на что это похоже?

Я не отвечал. Что я мог сказать? Что меня продали, как скотину на ярмарке? Что я побывал в мире Тёмных всадников и заключил с ними сделку?

Дмитрий Альбертович вздохнул, потёр переносицу.

— Я скрою это, Александр. От всех. Никто не узнает, что там произошло на самом деле. Но пойми: если отец Данилы узнает... он перевернёт всю Москву. Он найдёт виноватого. И не важно, виноват ты или нет.

Я поднял на него глаза.

— Спасибо, — сказал тихо.

Он махнул рукой.

— Спи. Поправляйся. Я зайду позже.

Он говорил ещё что-то — про больницу, про то, что меня ищет тётя, про то, что в академии оформили академический отпуск, — но слова уже плыли, смешивались, теряли смысл. Зелье доктора делало своё дело: боль уходила, а вместе с ней уходило и осознание реальности.