Кровь зашипела, впиталась в камень, и шар вспыхнул ярким, ослепительным светом. Человек поднял его над головой, и свет разлился по горам, выхватывая из тьмы тысячи таких же шаров, разбросанных по склонам.

А потом свет погас, и я провалился во тьму.

— Александр Петрович! Александр Петрович, проснитесь!

Я открыл глаза. Надо мной стоял дворецкий, и лицо у него было встревоженное.

— Что случилось? — спросил я хрипло, садясь на кровати. Голова гудела, во рту пересохло.

— Срочные новости, сударь. Ваши родители уехали сегодня на рассвете. Куда — не сказали, велели передать, что всё объяснят позже. А вас... — он запнулся. — Вас сегодня же отправляют в Москву. Экипаж будет через три часа.

Я моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Родители уехали? В Москву? Сегодня?

— А дед? — спросил я.

— Александр Николаевич велел передать, что встретит вас там. Он выехал раньше, готовить всё к Конклаву.

Я кивнул, всё ещё чувствуя странную пустоту в голове после видения. Чёрный шар лежал на тумбочке — обычный, безжизненный. Я взял его, спрятал в карман.

Надо было найти Дмитрия.

Мы встретились в маленькой булочной на углу, куда иногда забегали перекусить между занятиями. Дмитрий сидел за столиком у окна, бледный, с красными от недосыпа глазами.

— Ты забрал? — спросил он, едва я сел напротив.

Я молча выложил на стол чёрный шар.

Дмитрий выдохнул так, словно с плеч упала гора.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Ты не представляешь, что бы было, если бы...

— Представляю, — перебил я. — Потому и пошёл.

Некоторое время мы сидели молча. Булочник принёс два горячих круассана и кофе, но ни я, ни Дмитрий к еде не притронулись.

— Меня сегодня отправляют в Москву, — сказал я наконец.

Дмитрий поднял голову.

— В Москву? Зачем?

— Конклав магов. Дед, отец... Они там будут. И я должен быть с ними.

Дмитрий помолчал, а потом полез во внутренний карман куртки и вытащил оттуда сложенный вчетверо пожелтевший лист.

— Держи, — сказал он, протягивая мне бумагу. — Это старая книга у отца в библиотеке. Я вырвал одну страницу. Там... там заклинание связи на расстоянии.

Я развернул лист. Действительно, старый, почти истлевший пергамент с выцветшими буквами.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что в Москве может быть опасно, — ответил Дмитрий, и в его глазах я увидел не просто благодарность, а что-то большее. — Затем, что ты мой друг. Единственный, кто не смотрит на меня как на наследника, а просто... как на человека. Я хочу знать, что с тобой всё в порядке.

Я посмотрел на него, на этот пожелтевший лист, на чёрный шар на столе, и вдруг понял, что за эту ночь мы стали не просто знакомыми. Мы стали теми, кто готов прикрывать спину друг другу.

— Научусь — сразу свяжусь, — пообещал я, пряча лист в карман.

Дмитрий кивнул.

— Береги себя, Александр.

— Ты тоже.

Я встал, допил кофе одним глотком и вышел из булочной. На улице уже разгоралось утро, первые лучи солнца золотили крыши домов.

Через три часа я буду в экипаже, мчащемся в Москву.

А пока — нужно было собрать вещи.

Глава 12 Московское гостеприимство

Дорога до Москвы заняла четверо суток.

Я думал, что буду всё это время тренироваться — листать гримуар Арсения, который он успел сунуть мне перед отъездом, пробовать заклинания мысленно. Но вместо этого я почти всё время проспал. Сказывались бессонные ночи в Петербурге, драма с артефактом Данилы, прощание с Дмитрием... Организм просто взял своё и выключился.

Я просыпался только на станциях — хлебнуть горячего чаю, размять затёкшие ноги и снова провалиться в сон под мерный стук колёс.

На подъезде к Москве меня разбудил холод.

Не тот обычный утренний холод, когда из-под одеяла вылезать не хочется. Другой — внутренний. Тот самый, о котором говорил отец: холодок у сердца, предвестник большой магии или большой опасности.

Я сел на лавке, отдёрнул занавеску и выглянул в окно.

Москва встречала нас серым утром. Низкие тучи цеплялись за купола церквей — золотые, зелёные, синие, в шапках первого снега. Дома лепились друг к другу, как добрые знакомые, и только кое-где прорезали небо острые шпили дворянских особняков.

Город жил своей жизнью. Кричали разносчики, громыхали извозчики, где-то играла шарманка. Пахло сбитнем, мокрыми лошадьми и пирожками.

Я смотрел на всё это и чувствовал странное, тёплое волнение. Москва была той же, что и в детстве — шумной, хлебосольной, немного суматошной. И одновременно — другой. Потому что теперь я видел больше.

Вон там, над Кремлём, едва заметное золотистое марево. Там, у Ивана Великого, — тёмный сгусток, похожий на тень, хотя солнце светит с другой стороны. А вон там, далеко на окраине, будто тонкая нитка тянется к небу и тает.

Магия. Она была здесь повсюду. Спала, но не мертвым сном — так спит зверь, который в любой момент может открыть глаза.

Экипаж свернул в переулок, и я потерял нить наблюдений. Пришлось сосредоточиться на дороге — особняк тёти Натальи находился в Замоскворечье, среди купеческих хором и старых церквушек. Я помнил его смутно: дом большой, деревянный, с резными наличниками и обязательно пахнет пирогами.

Тётя Наталья ждала на крыльце.

Увидев экипаж, она всплеснула руками и побежала навстречу, смешно подобрав длинную юбку. Я едва успел спрыгнуть на землю, как меня стиснули в объятиях так, что хрустнули рёбра.

— Сашенька! — голос у неё был звонкий, тёплый, совсем как у мамы. — Господи, как же ты вырос! Совсем мужчина! А худой-то какой! Кормили вас там в вашем Петербурге или как?

— Тётя Наталья... — начал я, но она уже тащила меня в дом.

— Идём, идём, самовар давно ждёт. Пирожки с капустой, с мясом, с яйцом — всё, как ты любишь. Матушка твоя писала, наказывала беречь тебя, так что...

Она тараторила без умолку, а я шёл за ней и чувствовал, как от этого шумного, тёплого говора уходит дорожная усталость. Дом внутри оказался именно таким, каким я его запомнил: уютный, чуть тёмный, пахнущий деревом, травами и чем-то вкусным.

В гостиной нас уже ждал накрытый стол. Настоящее московское хлебосольство — пироги, ватрушки, баранки, варенье в розетках и пузатый самовар, довольно попыхивающий на столе.

— Садись, садись! — тётя Наталья усадила меня на диван, сама устроилась рядом и принялась накладывать в тарелку всего подряд. — Ешь. Дорога долгая, небось, одним чаем на станциях перебивался.

Я не стал спорить. Пирожки с капустой таяли во рту, чай обжигал горло, а тётя всё говорила и говорила — о Москве, о соседях, о том, как в этом году рано выпал снег, о каких-то своих делах, в которых я ничего не понимал, но слушать было приятно.

Наконец, когда я отодвинул пустую чашку, она посмотрела на меня внимательно, уже не по-праздничному, а по-родственному, с той особой теплотой, которая бывает только у близких.

— Ну, рассказывай. Матушка пишет, дар у тебя проснулся. Сильный.

Я кивнул, не зная, что сказать.

— Шесть камней, — тётя Наталья покачала головой. — В нашем роду это давно не случалось. Ты уж береги себя, Сашенька. Сила — она не только радость, но и ноша.

— Я знаю, тётя.

— Знает он... — она вздохнула, погладила меня по руке. — Ладно. Ты здесь не просто так, я понимаю. Конклав, дела взрослые... Но пока ты в моём доме — ты под моей защитой. Запомни это.

Я улыбнулся.

— Спасибо, тётя.

— А теперь, — она вдруг заговорщицки понизила голос и подмигнула, — хочешь покажу кое-что? Такое, чего ни в одном Петербурге не увидишь.

— Что? — насторожился я.

— В комнате твоего прапрадеда. Илья Ильич здесь жил, когда по делам в Москву приезжал. Комната с тех пор почти не трогана. Пойдём.

Мы поднялись на второй этаж, прошли длинным коридором. Тётя Наталья открыла дверь ключом, который всегда носила с собой, и пропустила меня вперёд.

Комната оказалась небольшой, но светлой. Два окна выходили во двор, высокий потолок терялся в полумраке. Старая мебель — кровать с медными шишками, платяной шкаф, массивный письменный стол — стояла так, будто хозяин вышел только на минуту.

Я медленно обошёл комнату. На столе — стопка пожелтевших бумаг, чернильница с засохшими чернилами, огарок свечи в тяжёлом подсвечнике. На полках — книги, много книг, в кожаных переплётах, с потёртыми корешками.

— Можно посмотреть? — спросил я.

— Можно, — улыбнулась тётя. — Только осторожно. Некоторые книги очень старые, рассыпаются.

Я провёл пальцем по корешкам. Названия были незнакомые, многие на латыни, некоторые вообще на языках, которых я не знал. Взгляд зацепился за небольшую тетрадь в тёмной коже — она лежала отдельно, будто её часто брали в руки.

Я открыл.

Рисунок. Существо, похожее на большую кошку, но с человеческими глазами и странным узором на шкуре. Подпись внизу: "Оборотень. Истинная форма. Способен принимать любой облик. Обучались драконами. Опасно. Разумно. Слабое место — серебро, но только в полнолуние".

— Титус, — тихо сказала тётя Наталья, заглядывая через плечо. — Слыхал про такого?

— Нет, — я поднял голову. — А должен?

— Узнаешь, — она улыбнулась загадочно. — Не сейчас. Всему своё время. Он здесь, глубоко под нами. Живёт уже... давно живёт. Ты его ещё увидишь, если захочешь.

Я хотел спросить ещё, но тётя уже повернулась к выходу.

— Ладно, Сашенька. Отдыхай с дороги. Вещи разбери, осмотрись. А завтра у нас гости будут — от Конклава люди приедут, познакомишься. Так что набирайся сил.

Я проснулся легко и сразу — будто кто-то щёлкнул пальцами у самого уха. За окном уже вовсю сияло утро, солнце пробивалось сквозь морозные узоры на стёклах и рассыпалось по комнате золотыми зайчиками.

В первую минуту я не понял, где нахожусь. Потом взгляд упал на старый письменный стол, на стопку книг в углу, на тяжёлые портьеры — и память вернулась. Москва. Дом тёти. Комната прапрадеда.

Я потянулся, скинул одеяло и вскочил. Холодный пол приятно бодрил. Умылся ледяной водой из рукомойника, наскоро привёл себя в порядок и оделся. Сегодняшний день обещал быть интересным — тётя говорила про каких-то гостей, и мне не терпелось узнать, кто именно пожалует от Конклава.

В столовой меня уже ждали.

Тётя Наталья сидела во главе стола, разливая чай по тонким фарфоровым чашкам. А напротив неё, в кресле у самого камина, расположился гость — и я его сразу узнал.

Дмитрий Альбертович, главный советник императора. Тот самый, что приходил к нам в особняк ещё в Петербурге, перед самыми первыми событиями. Тогда он казался мне просто важным чиновником. Теперь я знал больше.

— Александр Петрович! — он поднялся мне навстречу с лёгкой, располагающей улыбкой. — Рад видеть вас в добром здравии. Дорога, надеюсь, не слишком утомила?

— Здравствуйте, Дмитрий Альбертович, — я поклонился, стараясь держаться с достоинством. — Дорога была долгой, но я выспался. Спасибо.

Тётя Наталья жестом пригласила меня к столу.

— Садись, Сашенька, чайку горячего. Пирожки ещё вчерашние остались, я подогрела.

Я сел, взял пирожок, сделал глоток чая. Дмитрий Альбертович тоже вернулся в кресло, и мы повели ту самую светскую беседу, без которой не обходится ни один визит. Погода в Москве, мол, стоят отличные деньки, морозец только в радость. Как там Петербург, не заносит ли снегом? Ах, в Петербурге всегда по-своему, но тоже хорошо. Тётя Наталья поддакивала, подкладывала мне пирожки, и на какое-то время я даже расслабился.

Но советник приехал не просто поболтать.

Когда с чаем было покончено, мы переместились в кресла у камина. Дрова весело потрескивали, языки пламени плясали, отбрасывая на стены тёплые блики. Дмитрий Альбертович помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил:

— Александр, у меня не самые хорошие новости.

Я напрягся.

— Мои люди сообщили: генерал Дунаев сейчас в дороге. Едет в Москву.

— Дунаев? — переспросил я, чувствуя, как внутри шевельнулся холодок.

— Именно. Его цели пока не ясны — то ли по делам Совета, то ли по каким-то своим. Но сам понимаешь: в свете последних событий... — он сделал паузу. — Я просто предупреждаю. Будь осторожен. Дунаев-старший — фигура опасная. А уж если его сынок где-то рядом...

Я кивнул. Данила. Конечно. Если генерал едет в Москву, Данила наверняка тоже здесь или скоро будет.

— Спасибо, Дмитрий Альбертович, что сообщили, — сказал я. — Я буду осторожен. У вас что-то ещё?

Советник усмехнулся в усы.

— Ещё? Ах да, чуть не забыл главное. Твой отец, Пётр Александрович, перед отъездом поручил мне наблюдать за тобой. Так что не обессудь — буду иногда наведываться, проверять, как дела.

Я улыбнулся в ответ. Отец есть отец.

— И второе, — Дмитрий Альбертович посерьёзнел. — Ты пропускаешь месяц обучения в столичной академии. Это много. Но местная академия, Московская Императорская, согласилась тебя принять на время твоего пребывания в городе. При одном условии: нужно сдать вступительный экзамен.

— Экзамен? — я даже растерялся. — Когда?

— Сегодня. — Советник взглянул на карманные часы. — Через четыре часа. Так что, Александр, придётся тебе показать, чему научился за последнее время.