Я выключила воду.

Тишина обрушилась на уши ватой, только капли ещё стучали по кафелю, отсчитывая секунды чужой жизни. Я стояла, вцепившись в бортик ванны, и смотрела, как вода уходит в слив, унося с собой грязь, кровь и остатки того, кем я была раньше.

Выдохнула. Вышла.

В комнате ничего не изменилось. Всё тот же пол, те же стены, тот же свет за окном. Только ковра больше не было — унесли.

Я стояла босиком на холодном паркете в чужом халате и ждала. Чего? Не знала. Но чёрная волчица внутри больше не металась. Она замерла в стойке. Смотрела. Ждала.

Я не пыталась считать время. Бесполезно. Оно принадлежало не мне.

Дверь лязгнула.

Двое. Один нёс свёрток ткани. Второй просто стоял в проёме, подстраховывая. Первый шагнул ко мне, бросил свёрток на пол к моим ногам.

— Через час будь готова, — отрывисто сказал он. — Одеться. Причесаться. Чтобы выглядела презентабельно. Поняла?

Я молчала. Смотрела сквозь него.

— Спросили, поняла? — шагнул ближе второй, нависая.

Я подняла голову. Посмотрела ему в глаза. Спокойно. Пусто.

— Отстань. Я не глухая.

Он хмыкнул — то ли удивлённо, то ли зло. Переглянулись с первым. Но вышли. Лязг засова отрезал меня от мира ещё плотнее.

Я нагнулась, развернула свёрток.

Платье. Шёлк, простой покрой, но дорогая ткань. Холодное, скользкое, чужое.

Презентабельно.

Значит, спектакль продолжается. И у меня нет права отказаться от роли.

Я оделась медленно. Не потому что тянула время — просто пальцы не слушались, дрожали мелкой противной дрожью. Шёлк скользил по ещё влажной коже, лип, раздражал. Волосы я стянула в тугой узел — так, чтобы не выбивались. Чтобы не дать им повода придраться.

Когда засов лязгнул снова, я уже стояла у двери. Встала сама. Сама сделала шаг навстречу, до того, как они успели дёрнуть меня за плечо.

Они переглянулись. Промолчали. Только развернулись и пошли по коридору.

Я пошла за ними.

Двое бугаев сопровождали меня до самого стула. Не придерживая за локоть, не пододвигая его — просто убедившись, что я села. Сама. Молча. Как послушная кукла.

Я опустилась на холодное дерево, чувствуя спиной их тяжёлые взгляды. Они встали за мной, по бокам, как два каменных изваяния. Дышали ровно, но я слышала, как под их куртками перекатываются мышцы.

Стол был огромным, полированным до зеркального блеска. В нём отражалась моя собственная фигура.

Прошло двадцать минут.

Я сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку на скатерти. Передо мной не было ни тарелки, ни приборов. Только пустота и выжидательная тишина, которую нарушало лишь моё собственное, слишком громкое в этой тишине дыхание.

Я пыталась не думать об Адриане. Не думать о том, как его глаза погасли там, в лесу. Не думать о его крови на мху. Не думать — значит, не сойти с ума прямо сейчас.

Потом начали накрывать.

Слуги появлялись бесшумно, как тени. Расставляли тарелки из тончайшего фарфора, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Наполняли графины водой с лимоном. Всё это — молча, не глядя на меня. Я была для них пустым местом, предметом мебели, который почему-то сидит за столом.

Я сглотнула. От запаха еды, который поплыл от блюд, желудок свело болезненной судорогой. Я не помнила, когда ела в последний раз. До драки? До обращения? До того, как весь мой привычный мир рухнул?

Ещё десять минут.

Дверь на противоположном конце зала распахнулась.

Он вошёл не спеша. Тот самый. Седые виски, холодные серые глаза, дорогой костюм, сидящий на мускулистой фигуре как влитой. В нём не было прошибаемой с первого взгляда мощи Адриана, но была другая сила — сила того, кто привык повелевать, не повышая голоса.

Он сел во главе стола, даже не взглянув на меня. Просто кивнул слугам, и те начали подавать.

Передо мной поставили тарелку. Горячее мясо с кровью, овощи, какой-то соус. Пар поднимался к лицу, щекоча ноздри. Желудок сжался ещё сильнее.

— Ешь, — приказал он, не глядя.

Я не шевельнулась.

— Если бы я хотел тебя отравить, девочка, ты была бы уже мертва. В прошлый раз. Или в тот, когда тебя тащили сюда. Ешь. Ты мне нужна живой. Пока что.

Я посмотрела на еду. Он прав. Убить меня могли десятком способов раньше. Травить сейчас — бессмысленная жестокость, а он не производил впечатления человека, который делает что-то просто так.

Я взяла вилку.

Мясо таяло на языке. Овощи были сочными, приправленными идеально. Я ненавидела себя за то, как жадно я это поглощаю, но тело брало своё. Волчица внутри, даже чёрная, даже выжженная, требовала сил.

Он ел молча, не замечая меня. Размеренно, аккуратно, отрезая крошечные кусочки. Закончил раньше, чем я. Отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и поднял руку. Один короткий, едва заметный жест.

В ту же секунду меня рванули со стула.

Я не успела даже вскрикнуть. Бугаи сзади — те самые, что стояли за спиной — синхронно вцепились мне в плечи и рванули вверх. Ноги подкосились, но они не дали мне упасть — они потащили. Волоком, мои ноги почти не касались пола.

Я ударилась коленом о ножку стула, но боли не почувствовала. Только глухую, кипящую ярость.

Они тащили меня по коридорам, мимо статуй и картин, мимо окон, за которыми сгущались сумерки. Я перебирала ногами, пытаясь идти, но они держали слишком высоко, заставляя почти висеть на их руках.

Кабинет.

Массивная дверь распахнулась, и меня вбросили внутрь. Прямо на пол. Прямо на колени.

Руки бугаев надавили на плечи, вжимая меня в паркет, а потом они отошли. Дверь за ними закрылась с мягким, но неотвратимым щелчком.

Я стояла на коленях. Перед столом. Как рабыня. Как вещь.

Внутри закипало. Чёрная волчица шевельнулась, и я почувствовала, как по коже побежали знакомые искры. Багряные, горячие, они прошили руки, заплясали на кончиках пальцев.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Не смей. Не показывай ему. Не давай ему эту власть.

Он вошёл через минуту. Обошёл меня по широкой дуге и опустился в огромное кресло за столом. Откинулся на спинку. Вальяжно, по-хозяйски, словно я была не живым существом, а декором.

Я смотрела в пол. В тёмный лак паркета, в котором отражался свет люстры. Искры на коже пришлось гасить усилием воли, сжигая себя изнутри.

— Мерзкое же создание у меня уродилось, — произнёс он.

Голос спокойный, даже скучающий. Как о погоде. Как о том, что на ужин подали не то мясо.

Я молчала. Смотрела в пол. Ждала.

— Я проведу ритуал, — продолжил он. — Ты присягнёшь служить мне. Исполнять только мою волю. Дышать только, когда я разрешу. Жить только, пока я буду в этом заинтересован.

Молчание.

Он молчал, давая мне время осознать. Потом наклонился вперёд, и его голос стал чуть тише, но от этого не менее ледяным.

— Меня бесит твой взгляд, Лия. Даже когда ты смотришь в пол. Твоё лицо слишком напоминает мне её. Твою мать.

Я дёрнулась, но заставила себя замереть.

— А ты догадывалась, — он растягивал слова, смакуя их, — что тот Алексей, которого ты всю жизнь считала своим отцом, намного лучше твоего настоящего? Догадывалась ли ты, глупая девочка, что была зачата только для одного — для уничтожения рода Мора?

В груди оборвалось. Я подняла голову. Сама не заметила, как.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его серых глазах не было ничего, кроме холодного, расчётливого удовлетворения.

— Что они тебе сделали? — голос сорвался на хрип. — За что ты так... со своей истинной?

Он усмехнулся. Коротко, безрадостно.

— Истинная. Одно название. Я уже обменялся волчьей клятвой с другой, когда мою невесту выкрали прямо с церемонии. Похитили и отдали старшему Мора. Только для того, чтобы усилить влияние их клана. А я навсегда остался рабом той, первой клятвы. И никакая истинная не смогла бы её сломать.

Он говорил спокойно, словно читал лекцию. Но в глубине его глаз я увидела — на мгновение — такую старую, такую въевшуюся боль, что она превратилась в камень.

— Твоя мать родила ему ублюдка. Марка. Но и этот ублюдок сыграл свою роль. Моя Джулия... та, с кем я обменялся клятвой... она с детства внушала Марку, что ему нужно уничтожить Адриана Мора. Забрать его Истинную себе, чтобы лишить род Мора силы. Но у нас получилось даже лучше, чем мы планировали.

Я слушала, и каждое слово врезалось в сознание раскалённым клеймом. Мир рушился. Не вокруг — внутри меня. Стены, которые я строила всю жизнь, надежды, иллюзии — всё это разлеталось в пыль.

— Ты ужасен, — выдохнула я. — Пусть Лунная богиня тебя покарает.

Он рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. Смех был жутким — в нём не было веселья, только торжество безумца, который слишком долго ждал.

— А-ха-ха! Идиотка! Думаешь, кто показал оракулу видение, что моя дочь станет истинной первенца Мора? Кто всё это спланировал? Мы с Джулией. Это было наше дитя — наша месть, зачатая много лет назад. Ты — инструмент, Лия. И ничего больше.

Он перестал смеяться так же резко, как начал. Откинулся на спинку кресла, и его лицо снова стало непроницаемым.

— Да ещё и чёрную волчицу в услужение заполучу. Двойная удача.

Я молчала.

Слова кончились. Чувства — тоже. Осталась только звенящая, ледяная пустота там, где раньше билось сердце. Вся моя жизнь, вся жизнь моей матери, всё, во что я верила — оказалось ложью. Подстроенной игрой. Чьим-то далеко идущим планом, где я была лишь пешкой. Удобной, ничего не значащей пешкой.

— Ты для меня ничто, — подтвердил он мои мысли. — И запомни: я убью тебя сразу, как только ты перестанешь быть полезной. Или послушной. Жди дальнейших указаний.

Он небрежно мазнул рукой по столу, задевая маленький серебряный колокольчик. Тонкий, противный звон разрезал тишину.

Дверь распахнулась. Те же бугаи вошли, синхронно, как заводные игрушки. Подхватили меня под мышки, рывком поставили на ноги и потащили к выходу. Снова волоком, не давая опомниться.

Я даже не сопротивлялась.

Не потому что испугалась. Потому что внутри не осталось сил. Пустота выела всё — гнев, отчаяние, даже страх.

Меня вбросили в ту же комнату, откуда забрали пару часов назад. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Я стояла посреди голого пола, там, где ещё утром лежал ковёр, пропитанный моей кровью. Смотрела на свои руки, на которых всё ещё иногда вспыхивали багряные искры, и не чувствовала ничего.

Чёрная волчица внутри молчала. Но я знала — она ждала. Ждала, когда пустота наполнится чем-то другим.

Местью. Только местью.

Я опустилась на пол, обхватила колени руками и уставилась в стену. Слёз не было. Была только ночь впереди, полная тишины, холода и одного-единственного имени, которое я не смела произносить вслух.

Адриан...

Если ты жив — я вернусь.

Если нет — я отомщу за нас обоих.