Два дня.

Два дня я считала трещины на потолке. Два дня впитывала каждый звук за дверью, каждый шорох за окном. Два дня голода.

Они приносили воду. Только воду. Прозрачную, холодную, в пластиковом стаканчике, который забирали через час. Ни крошки еды. Ни куска мяса. Ни даже сухой корки.

Я знала, зачем.

Хотели обессилить волчицу. Заморить зверя внутри, чтобы он стал сговорчивее, слабее, покорнее. Чтобы во время ритуала я не смогла сопротивляться.

К исходу первых суток желудок съедал сам себя. Сначала были спазмы — мучительные, выкручивающие внутренности так, что хотелось выть в подушку. Я кусала край одеяла, чтобы не слышали охранники, и чувствовала, как слюна течет по подбородку от запаха — они там, за дверью, ели. До меня доносились обрывки: чавканье, запах жареного мяса, от которого сводило скулы.

Я зажмуривалась и представляла наш последний ужин в коттедже с Адрианом, как он старательно нарезал овощи и обжаривал стейки. Мы сидели напротив друг друга, просто ели. Именно с ним я почувствовала вкус пищи. Даже в родительском доме я всегда заглатывала еду, чтобы скорее уйти в свою комнату и не надоедать.

Воспоминания помогали.

Ко второму дню осталась только пустота. Тянущая, ноющая, бесконечная. Я лежала на кровати и смотрела в одну точку на потолке. Мысли текли медленно, вязко.

Адриан...

Сознание мутилось от голода и становилось легче отпустить контроль, я погружалась в глубокий транс. И там меня ждал Адриан. Его взгляд, который не отпускали меня даже когда он уже не мог встать. Его руки, которые держали меня в той пещере. Его голос, который шептал: «Ты — чудо».

Если бы не эти образы, я бы, наверное, уже сдалась.

Жив ли ты? — беззвучно спрашивала я. Ищешь ли ты меня?

Я больше не могла спать. Сон ушел, забрав с собой последние крохи человеческой слабости. Осталось только звериное, текучее состояние между явью и бредом, где границы стирались, а инстинкты обострялись до предела.

Я смотрела в окно.

За ним был лес. Чужой, незнакомый, но — лес. Я впитывала каждую ветку, каждый изгиб тропинки, которую видела между стволами. Отмечала, где сгущаются тени, откуда дует ветер. Моя волчица прокладывала путь побега, даже когда человеческая часть уже не отвечала.

Окно было зарешечено. Дверь — стальная. Охрана снаружи — трое, я слышала их пересменку, их дыхание, их шаги. Они менялись каждые четыре часа. Иногда разговаривали, но я не вслушивалась в слова. Мне нужны были только ритмы. Только слабые места.

Я ждала ночи.

Полнолуния.

Я знала, что ритуал будет в полнолуние, когда связь со зверем сильнее всего, когда кровь кипит, а границы между мирами истончаются. Они захотят использовать мою силу, пока луна на пике.

Я была готова.

Эти два дня я усердно тренировалась.

Адриан учил меня дышать сквозь боль. Адриан учил меня находить ту нить, что связывает меня с волчицей. Теперь я ушла глубже. Туда, где нет ни мыслей, ни страха, ни даже ненависти. Только чистое, первобытное бытие. Только зверь.

Я сливалась с ней. Телом, разумом, каждой клеткой. Мы больше не были двумя — мы становились одной сущностью, готовой выжить любой ценой.

Скоро, — шептала я.

* * *

Дверь лязгнула, когда луна уже поднялась высоко.

Я лежала на кровати в медитативном состоянии и чувствовала, как серебряный свет струится в комнату, заливая все вокруг призрачным сиянием. Волчица внутри вздрогнула, потянулась к этому свету, впитывая его, наливаясь силой.

Они вошли.

Трое в мантиях с глубокими капюшонами. Ткань тяжелая, темная, скрывающая лица. От них пахло ладаном, кровью и равнодушием.

Я не шевелилась. Не открывала глаза. Дыхание ровное, глубокое — я ушла так далеко внутрь себя, что мое тело казалось пустой оболочкой.

Один из них наклонился. Грубые руки перехватили меня за талию, рывком перекинули через плечо. Голова мотнулась, руки безвольно повисли.

Я не сопротивлялась.

Не сейчас, — шепнула волчица. — Ждем.

Остальные двое шли сзади. Они двигались быстро, почти бесшумно — тренированные, сильные. Оборотни.

Я продолжала углублять связь. Там, внутри, мы с волчицей сливались, уплотняясь в мощный энергетический шар, готовый разорваться в нужный момент.

Ночь ударила в лицо холодом и запахами.

Сырая земля. Прелая листва. Дым — не костровый, а какой-то терпкий, горьковатый. Травы? Благовония? И еще что-то... древнее. То, от чего у волчицы внутри вздыбилась шерсть на загривке.

Меня несли через сад. Я видела это сквозь прикрытые веки — камни под ногами, вызубренные кустарники и свечи.

Сотни широких цилиндрических свечей.

Они стояли повсюду — на земле, на камнях, на грубо сколоченных деревянных подставках, на алтарях. Сотни крошечных огоньков, которые ветер старательно рвал, трепал, пытался задушить — но они не гасли. Упрямые, живые, они плясали в ночи.

В центре этого огненного круга стоял человек в белой мантии.

Его лицо скрывал капюшон, но фигуру я узнала сразу. Тот, кто назвал себя моим отцом. Тот, кто спланировал всю мою жизнь ради мести.

Рядом с ним — еще один. Шаман. Старик с длинными седыми волосами и темными глазами, в которых горело безумие.

Меня поставили на землю.

Босые ноги коснулись ледяных камней. Холод обжег, прошил насквозь, но я не вздрогнула. Я была там, глубоко, где нет ни холода, ни боли.

Руки охранника сдернули с меня халат.

Ткань затрещала, обнажая тело. Ночной воздух ожег кожу, миллион иголочек впился в живот, в грудь, в бедра. Я стояла голая перед десятками мужчин, и внутри все сжалось от стыда и унижения.

Но я не подала виду. Ни один мускул не дрогнул на моем лице.

Они замешкались на мгновение. Ждали реакции. Криков. Слез. Попыток прикрыться.

Я не дала им ничего.

— Правильно, — раздался старческий, скрипучий голос. Шаман. — Послушание всегда уменьшает тяготы служения. Запомни это, дитя.

Я запомню. Я запомню все. Каждое слово. Каждое прикосновение этих рук. Каждый взгляд.

Меня взяли под локти и повели в круг.

В центре меня развернули лицом к шаману. Руки, державшие меня, ослабили хватку — я не сопротивлялась, и они решили, что смирение наступило.

Пусть.

Шаман взмахнул рукой. Жест — и меня толкнули вниз, заставляя опуститься на колени.

Камень впился в коленные чашечки с хрустом. Холод пробрал до костей. Луна надо мной — огромная, белая, равнодушная — заливала все вокруг мертвенным светом.

Я подняла глаза к небу. Всего на мгновение.

Богиня, — подумала я. — Если ты слышишь меня — дай мне сил. Не для мести. Для жизни. Я хочу жить. Я хочу вернуться к нему.

Шаман подошел ближе. В руках его появилась чаша. Тяжелая, серебряная, древняя. На поверхности руны, от которых волчица внутри зарычала. В чаше что-то плескалось — темное, густое, пахнущее травами и еще чем-то... тошнотворным.

Зелье подчинения. Если я выпью — стану их рабой навеки.

— Ты и господин твой должны испить из единой чаши, — голос шамана звучал торжественно. — Кровь его станет кровью твоей. Воля его — волею твоей. Отныне вы — едина плоть и едина душа.

Он протянул мне чашу.

Я подняла руки. Пальцы дрожали — от холода, от голода, от напряжения. Обхватила прохладное серебро. Металл обжег ладони. Поднесла к губам.

Запах ударил в ноздри — терпкий, пряный. Меня чуть не вывернуло.

И в последний миг я сильно прикусила язык.

Острая боль — и рот наполнился теплой, соленой медью. Моя кровь. Черная. Отравленная.

Я сплюнула в чашу.

Один короткий, незаметный жест — и алая струйка смешалась с темным зельем. Никто не увидел. Все смотрели на мое лицо.

Я сделала вид, что пью. Глоток, другой — на самом деле я просто смачивала губы, не позволяя жидкости проникнуть внутрь. Зелье обжигало, но я терпела.

Потом протянула чашу обратно.

Шаман принял ее с довольным кивком. Передал тому, кто стоял в белой мантии. Моему «отцу».

Он поднес чашу к губам. Сделал глоток.

Ничего не произошло.

Сердце пропустило удар. Я впилась взглядом в его лицо, пытаясь уловить хоть тень реакции. Но он стоял неподвижно.

Не сработало?

Паника когтями полоснула по горлу. Волчица внутри заметалась, теряя концентрацию.

Нет! — приказала я ей. — Не теряем надежду!

Шаман забрал чашу и поставил ее на каменный алтарь. Потом взял наши руки — мою и «отца» — и соединил их. От его прикосновения по коже побежали мурашки — от омерзения.

— Слушайте слова Вечные, — голос шамана взмыл в ночное небо. — Слушайте и внимайте, ибо узы сии не разорвать ни смертию, ни жизнию, ни самою Луною!

Он заговорил на древнем языке. Слова лились гортанно, тягуче, пугающе. Воздух вокруг начал вибрировать.

"Кровь во кровь, плоть во плоть, душа во душу!

Яко связани есте ныне, тако и пребудете во веки веков!

Ни луной расторгнути, ни землей разлучити, ни смертью развести!

Воля его — волею твоей, сила твоя — силою его, жизнь твоя — жизнию его!»

С каждым словом огонь разгорался сильнее, и свечи светили ярче. А ветер лютовал.

Стих продолжался, но в один миг я почувствовала это.

Дрожь.

Тонкая, едва заметная вибрация в ладони, которую сжимал «отец». Она шла не от меня. Она шла от него.

Его пальцы дрогнули. Судорога пробежала по запястью.

Сработало.

Моя кровь подействовала.

Я не стала ждать больше ни секунды.

Рванула нить связи с волчицей так резко, что мир взорвался болью. Кости хрустнули, перестраиваясь — не ломаясь, а перетекая из одной формы в другую. Я закричала — но крик оборвался рыком.

Я обратилась.

Черная волчица вырвалась из человеческой оболочки, и от моей шкуры полыхнуло алым. Багряные искры взметнулись в воздух, прожигая ночь.

Я стояла на четырех лапах в центре круга, и каждая клетка моего тела вибрировала.

Вокруг закричали.

Оборотни рвали на себе мантии, их тела начинали меняться. Воздух наполнился хрустом костей, звериным рыком, запахом страха.

Шаман отшатнулся, выхватил из-за пояса сосуд и плеснул в меня.

Жидкость обожгла. Там, где она попадала на шкуру, кожа лопалась, обнажая мясо. Запах паленой шерсти ударил в ноздри. Боль была чудовищной — я взвизгнула и отпрыгнула.

Но не сбежала. У нас был только один шанс. Мы должны были поддаться, чтобы черная кровь отравила каждого причастного.

К счастью, на меня уже летел первый и самый желанный волк — «отец».