— Здраво! Здраво!

Трое сидели вокруг пластикового стола, перед ними в круге яркого света лежала кучка зелёных и коричневых печатных плат. Один из «парней» с пегой сединой в бороде вынимал их по одной, подносил к увеличительному стеклу в правой глазнице, и откладывал в одну из стоящих перед ним четырёх картонных коробок.

— Се Виталий, — обратился пегий к остальным. — Я-сам рёк вам за него вчерашним днём. Некоего документа ему надо. Человек он добрый, слово.

Двое, похожие друг на друга и, одновременно, на всех людей в палатке, переглянулись.

— Хорошо, Далмош. Твоего слова хватает. Что ж, Виталь, какого документа нужно? Скан-карта, социалка, а может и паспорт сразу? — Левый неблизнец усмехнулся.

— Всё и… не, не сразу, конечно. Я не спешу.

— Эт хорошо. Торопиться не надо. Ну давай временное, что на приёмке выдали, оно всё равно бесполезное с большего, — правый протянул руку.

— Временного тоже нет. Люди говорят, вы и без него всё делаете.

— Эт странно. Людей ты слушай больше, но тут не соврали. Только как же ты без временного внутри оказался? Должны были на приёмке опознать по лицу и временное выправить.

— Ну то мои дела. Не?

— Эт правильно. Твои-твои. Далмош, точно без гнили пассажир?

— Для вашег дела достатно будет. За себя не потяну, а вам доброты его с верхом.

— Тогда, давай-ка, Виталик три косеньких аванса, а по делу ещё так четырежды.

— Договорились, — Виталий полез в карман

— Э, погоди-погоди. Это за скан-карту. За паспорт потом ещё разговор будет, через месяцок.

— Дело-дело. Мне не к спеху, я отсюда спрыгивать не собираюсь пока.

— Ну ты не собираешься, а мало ли тебя соберут. Поглядим.

Виталий расстался с деньгами и после неизбежного ритуала прощания снова пошуршал палым листом, пошелестел юрким для своего телосложения тараканом через полутёмные коридоры. Без скан-карты он не мог пока перейти в другие палатки, но кое-какие ниточки, обещающие превратиться в питательные узелки с пирожками, а то и плотными прямоугольными бумажными котлетами, он мог натянуть уже отсюда. Там, на воле, в городе у него оставались поставщики, здесь же, как он понял, из-за постоянного движения народу каждый день открывались и закрывались те или иные ниши не регулируемого государством сбыта, которые можно было безопасно занять.

За очередным поворотом коридора, где-то около центра палатки Виталий будто споткнулся о нить сладкого запаха. Запах был совершенно нездешний, так могло пахнуть только дома, а не здесь среди людских осколков и не сейчас — в начале ночи. Виталий последовал по нити и, разумеется, пришёл на кухню.

— Кому тут ещё не спится? — спросил он с порога, закрыв за собой дверь.

— А чо не так? — сидящий на корточках у плиты человек поднялся, одновременно разворачиваясь. — О! Захарьин! Ты ли, что ли? Откуда здесь?

— Аггеев? Я-то, допустим, никуда не пропадал. Это ты последний раз на первой встрече выпускников был, а потом как в воду.

— Ну я в другой район переехал, потом туда-сюда. Сам знаешь, как бывает.

— Ничего не знаю. Давай, рассказывай, — Виталий опустился на угловой диван и закинул ноги на стул. — Давно с воли? Что тут в ночи делаешь?

— Да ну какая ночь? Я и закончил, считай что. Ещё минут пять и свободен. Месяц я тут почти. Ты?

— Неделю как. Так что в духовке у тебя?

— Меренги. Можно считать, что бизнес дополнительный, — Аггеев криво улыбнулся.

— Ага. Понял-понял. Я и сам тут кое-какой бизнес мучу. Не такой прибзднутый, как у тебя, конечно. А как по работе? Всё в шараге своей? Проектируешь?

— Ну да, вроде неплохо.

— Ну как неплохо? Много масла так не надавишь. Не думал о взрослых движениях уже? Мы же с тобой взрослые вроде как дядьки.

— Такое, — Аггеев достал из духовки противень, поставил его на поверхность плиты и кивнул в сторону меренг. — Мне и так нравится.

— Какой-то ты вялый, Аггеев. Ну прямо как мякиш размокший. Надо тебе взбодриться. У тебя дом совсем, — Виталий издал губами звук лопнувшей хлопушки, — того?

— Одну стену снесло, но он и не мой был — я снимал. Но снял я три года назад, тогда ещё можно найти было, а сейчас уже не получится, неизвестно, сколько ещё здесь прокантуюсь.

— Ты ещё и снимал? До сих пор на хату не заработал? Ну ты ваще. Я, вот, в «Тополиной роще» двушку ещё когда взял.

— Не, ну не у всех родители как у тебя. Ты-то тоже не сам небось?

— Да с хуёв? От родителей тех толку. Всё сам, своими движениями. Хочешь тебя подтяну?

— Не, я сам лучше.

— Да не менжуйся. Ну давай хоть выпьем за старое? Вот завтра как раз пятница, у вас же, у работников, принято в пятницу вечером накатить.

— Ну можно, в принципе, чего.

Аггеев не то чтобы любил общество Виталика Захарьина даже в школе, когда, случайно попавшие в один класс, будто ягоды в корзину, они, под давлением учителей смешивались в гомогенную массу. Но сейчас самым простым способом избавиться от него было согласиться на завтрашнюю встречу, а завтра можно и не приходить (он, конечно же, придёт, потому что договорились же, ну).

***

— Ух-х-х! Толково пошла, — Виталий прижмурился, как довольный филин, только проглотил он не мышь, а пятьдесят граммов самогона, одновременно обжигающего пищевод и утоляющего бесконечную жажду.

— Сколько в нём? — просипел Аггеев

— А пёс знает. Нормально. Не-не, ты куда за огурцом сразу? Пущай пожжёт. Гляжу, не ценитель ты. Никогда не был.

Они сидели на кровати в жилом отсеке Аггеева, облокотившись на колени и склонившись к столику, на котором стояла бутылка прозрачной жидкости и принесённые Виталием баночки с чем-то ферментированным и солёным.

— Да, не особо я ездок по синим рельсам. Так ты не рассказал в прошлый раз — что у тебя с домом случилось? В «Роще» вроде не падало ничего. Да и не стали бы они на этот комплекс ронять, все же знают, чей он. Потому там и стоит всё столько.

— А, — Виталий на секунду задумался, — Так в «Роще» я жене с сыном оставил, сам другую уже взял. Её и накрыло. Ну, давай. Со встречей!

— Ух! Ух, нет! Ты бы хоть сказал — я в городе нормального чего взял. Ацетон ведь живой!

— Да это соседи мои делают. Отличная вещь! Ща, погоди-погоди. Вот как до головы дойдёт — поймёшь тогда.

За три часа до этого Аггеев ехал в автобусе с работы и метался между двумя вариантами:

Раз. Придумать отмазку (болезнь, дела, что угодно) и соскочить со встречи. Плюсы: свободный вечер, отсутствие необходимости общаться с не самым приятным человеком. Минусы: нужно чем-то этот вечер занять, общаться всё-таки придётся, хотя бы чтоб отмазаться.

Два. Пить с Виталием. Плюсы: может, это будет весело, в школе, если память его не обманывает, иногда с Виталием было интересно. Минусы: завтрашнее похмелье, общая непредсказуемость.

Взвесив эти альтернативы, всесторонне рассмотрев возможности, проанализировав потенциал, оценив остроту рогов дилеммы, семь раз отмерив и осмыслив всё до мелочей, он принял взрослое решение ничего не делать и пусть всё идёт как идёт. Справедливости ради, он не смог бы позвонить Виталию даже если бы захотел, потому что не знал его номера. Да если бы он и знал, телефон с этим номером всё равно уже лежал в ящике с остальными вещественными доказательствами по делу об исчезновении гражданина Захарьина.

— Да не! Ты гонишь! Не могла Светка сказать такого! — Аггеев осел на кровати, как подтаявший весенний сугроб. Голос его стал таким же рыхлым и пористым.

Виталий в поисках надёжной опоры сел на пол, привалился к перегородке и теперь вещал оттуда. Его глаза, нос, подбродки, даже, казалось, расстёгнутая на три пуговицы рубашка — всё излучало такое неуместное для бездомного (и, по основной версии полиции, мёртвого) веселье, что казалось, будто он сейчас вскочит и пустится в пляс. Он был в своей радостной фазе и любил весь мир, а особенно Аггеева.

— Да базарю! Она мне сама. Витька, говорит, норм парень был, но мы все его боялись. Не то, чтоб он маньячина какой, а слишком умный. Страшно и подойти. Так что пёрлись по тебе девки в школе! Но ссали, вот ты и ходил один как лох, не в обиду. Ну чо? Не веришь? Ну давай ща я Светке наберу — спросим. А не, бля! Телефон-то я того.

— Чо с ним?

— Никому не скажешь? А, ладно! Слушай сюда. Меня здесь вообще быть не должно, сечёшь?

— Да! Здесь вообще никого не должно быть! Я как раз об этом думал в последнее время. Ну, то есть вообще всегда, а в последнее время особенно. То, что мы делаем — чудовищно. Ты сам подумай…

— Да я не про это! Ты слушай лучше.

Аггеев налил ещё по одной.

— Так вот. Чо-т так меня достало всё: жена названивает постоянно: “Дай денег! Когда переведёшь?”. Так заманала, не представляешь. Ну да, есть у меня деньги, ну да отдам, сейчас самому нужнее. Петька вроде голый не ходит, хватает всего. Не, ну а чо ты так смотришь. Ну, может, не очень хорошо, но мне, правда, только одну делюгу там провернуть, и я за всё отдал бы. Там, правда, застопорилось малёха, но я знал, чо делать, куда бежать, кому нести. А кроме жены ещё ваши с мехзавода стали наезжать, но там уже похуже. Не то, чтобы прессуют, но так — подпрессовывают. Я, канеш, могу подтянуть знакомых отца, но там неизвестно — как бы хуже не стало. Да и в штопор я стал как-то почаще сваливаться, тоже ничего хорошего. И, секи сюда, решил я спрыгнуть из города, так чтобы не нашли концов. А куда? Где человека не найдут? А?

— Ну понятно, в лагерь, значит. А как?

— А вот смотри. Сделал я, будто бы исчез, но так исчез, что скорее убил себя. Крышей от синьки поехал и того. Подсуетился к дому разрушенному и вот здесь. Документы новые замастырю тут и тогда уж назад можно. Не, ну не в наш город, ясно, но найду куда.

— А отпечатки пальцев? А лицо?

— Решаемо всё, решаемо. Есть люди, всё сделают — комар не доебётся.

— А сын как же?

— Да он малой, чо он там понимает? Забудет. А главное — все меня забудут и отъебутся наконец. Вот ты никогда не хотел заново начать всё?

— Может, и хотел, но нельзя же так. О других совсем не думаешь. И так в аду живём, так ты ещё хуже делаешь. Не, нельзя.

— Другие пусть сами о себе думают. Я у себя один любимый. Да и чо это в аду? Не хуже других живём. Солнца нет, так и хуй бы с ним. Может и наверху его нет уже, откуда знать?

— Так а дома мы разрушаем. Людей убиваем почём зря.

— Ты убиваешь? Я убиваю? Нет ведь. Ну вот и всё. За всех пусть лошадь думает — у неё голова большая, а я не буду, нет.

Они замолчали. Следующую налил Виталий. Выпили.

— Так, — Аггеев хлопнул по коленям. — Ты мне рассказал, я слушал. Теперь ты меня слушай.

И Виктор говорил. Виктор говорил, а Виталий слушал. Виталий слушал, и они спорили. Они спорили, стараясь не повышать голос, забыв про самогон, стараясь переубедить друг друга и при этом не сдвинуться со своей позиции. Каждый из них был прав и уверен в своей правоте, как только может быть уверен человек, находящийся в той фазе опьянения, когда он уже знает, что он самый умный, но ещё не знает, что при этом он же и самый несчастный.

И нельзя сказать, что было причиной того, что в итоге Виталий согласился с Аггеевым. Возможно, меньшая изношенность организма позволяла второму лучше перерабатывать алкоголь. Возможно, первый не ожидал такого кипящего красноречия от своего давнего знакомого, который всегда был молчуном. Ну или просто Виталий сам всегда думал так же, но не признавался даже самому себе.

— Ладно-ладно-ладно! — Виталий поднял ладонь, останавливая Аггеева на середине фразы. — Допустим. Допустим, ты прав. Делать-то что будешь? План у тебя есть?

— Ну да. Нужно всем рассказать, открыть глаза, тогда всё это прекратится.

— Нет у тебя плана. Так я и думал. Давай я тебе хоть с этим помогу. Если что делать — тут на меня не рассчитывай, а стратегию тебе придумаю.

— Спасибо. Может, не сейчас тогда, на трезвого, потом.

— Да лан, не ссы. Я свой план исчезновения так придумал, тебе сейчас тоже в лучшем виде сообразим. Дай бумажку и тихо будь.

Виталий проставил цифры от единицы до пятёрки и замер. Через несколько минут он взял почти пустую бутылку, вылил в себя остатки и начал заполнять пункты, оперевшись на столик. Некоторые слова он подчёркивал, некоторые обводил несколько раз. К концу он замедлился, пятый пункт так и остался пустым.

— Вот! Держи и не благодари. Завтра тебя с людьми сведу. Давай вечером опять на кухне.

***

Субботний день тянулся как товарный поезд, трогающийся со станции. Он постукивал пустыми минутами, иногда синхронизируясь с долбившими по крыше палатки осенними каплями, а иногда становясь медленнее даже этого влажного largo. Бесконечный дождь, неожиданный отъезд Наташи и более чем ожидаемое похмелье заперли Аггеева в жилом отсеке. Снаружи могло показаться, что он находился в непрерывном движении — то листал ленту в телефоне, ставя случайные лайки, то начинал ходить от стены к стене, то ставил телефон на зарядку, то шёл в туалет, то снова брал едва успевший зачерпнуть несколько процентов телефон. При этом мысли Аггеева медленно проворачивались по одному и тому же кругу: «Зря рассказал», «Надо бежать», «А может, что и выйдет», «Надо дождаться вечера», «Зря рассказал». Аггеев маялся.

Но, подобно тому, как поезд рано или поздно освобождает переезд и полосатая красно-белая труба шлагбаума поднимается вверх одновременно с обрывом трели зуммера, медленный, липкий от страха день закончился. В закоулке, который когда-то вёл к пожарному выходу, но, как озеро ряской, неизбежно зарос всяким хламом с торчащими проводами, хламом, из которого при желании можно было собрать мебель, хламом стеклянным и хламом пластиковым, сидели четверо. Ножки садового стула под одним из них разъехались больше, чем под другими. Он единственный сел спиной к свету, который окрашивал его оттопыренные от лысой головы уши в красное.

— Занятно говоришь. А нам с того что? В чём наш интерес? — сказал Красноухий, когда Аггеев закончил свою речь.