Сегодня Виталий уже был в ближайшем к дому магазине, поэтому ему пришлось пройти два квартала, в тщетной попытке сохранить никогда не существовавшее уважение со стороны продавцов. Но через семь минут он уже складывал в чёрный полупрозрачный пакет-майку холодные лимонки пива, аккуратно ориентируя их чеками вверх.

Первый же прохладный, хрустящий лёгкой горечью, кристально прозрачный глоток (половина мгновенно запотевшей толстостенной кружки) вымыл из головы предпохмельный туман. Виталий откинулся на спинку стула и начал внимательно изучать видео в рекомендациях. Сейчас ему было всё равно, что смотреть, и он выбрал стрим какой-то игры, главное достоинство которой заключалось в ярких цветах и постоянном мельтешении на мониторе.

Открывая вторую банку, Виталий посмотрел на часы и опять пообещал себе пить помедленнее. Через полчаса, на середине четвёртой банки у Виталия начало появляться желание что-то сделать. Пока ещё ему хватало того, что он, будто в костёр, смотрит в экран с бегающими героями и крипами, иногда что-то понимает в комбинациях заклинаний, артефактов и способностей и даже, вроде бы, болеет за какую-то команду. Но в эту раковину веселья и того, что за неимением лучшего слова можно было бы назвать интересом, уже попала песчинка идеи. Ещё через одну-две банки эта песчинка обрастёт алкогольным перламутром и превратится в жемчужное желание сделать странное. Завтра с утра Виталий будет со стыдом и страхом изучать переписку, историю звонков и банковских транзакций, но сейчас он мог только поблагодарить свою лень за то, что его уже ломает выходить на улицу, а значит, странное будет хоть и стыдным, но относительно безопасным.

Но утро превзошло все его самые оптимистические ожидания. «Ай да я!» — сказал себе Виталий, обнаружив последствия вчерашнего только в заметках на телефоне. В написанном после восьмой банки плане было два третьих пункта, некоторые слова относились непонятно к чему, но общий смысл послания вечернего Виталия был утреннему Виталию понятен и даже нравился. Такого с ним ещё не было.

***

Сегодняшняя очередь на автобус из лагеря была слишком длинной, а погода слишком хорошей: Аггеев решил пройтись до остановки на трассе и там уже сесть на рейсовый. Подъездная дорога через поле хорошо просматривалась и на обочине было всего три человеческих фигуры.

От ходьбы было тепло, но остановка на трассе была в тени лесополосы, поэтому Аггеев с радостью обнаружил, что печка в салоне работает на полную. В автобусе стоял только он один и недолго. Женщина в лёгком пуховике мятного цвета посадила себе на колени ехавшую до этого на соседнем сиденье дочку и кивнула Аггееву, не прерывая разговор с мужчиной напротив. Аггеев поблагодарил и сел, подсунув под себя закоченевшие ладони (плюсы: так ещё теплее, минусы: нельзя пользоваться телефоном, а наушники разрядились).

— Так на когда, говоришь, обратный выезд перенесли? Ой да не вертись, ничего не щекотно. — Женщина пристраивала девочку на коленях так, чтобы подошвы её ботинок были как можно дальше от Аггеева.

— В конце декабря, но это предварительно. Там как испытания пойдут. Пока на нужную скорость не выйдем — домой никто не уедет, ты же знаешь. Давай мне Змейку, тяжело же.

— Ай да ладно, она не весит ничего. Ну до Нового года вернёшься? Всё равно же никакой работы там не будет.

— Ну, Маш. Если не будет получаться, то и в праздник будем пахать. «Ночь работе не помеха».

— «…вы та-тата, я поехал». Слушай, Паш, а может, мы тогда к тебе приедем? Всем зоопарком. Я ведь была уже на этом полигоне — общага средняя, но жить можно.

— Ну ты когда была? — Долговязый Паша поправил маленькие круглые очки, неуместные на его словно составленном из треугольников лице, как вышивка гладью на брезентовом чехле от пушки. — Три года тому? Четыре? Тогда там вообще безопасно было, а теперь уже не очень.

— Четыре. Как раз Бобру год был. Как это небезопасно? Ты же всегда говоришь…

— Ну мне безопасно, а вам лучше бы не надо.

— Так-так-так. Ну ничего, дома поговорим.

Паша тяжело вздохнул, снял очки, скорбно посмотрел в окно, но через секунду не выдержал и улыбнулся, как улыбаются в людном месте шутке, понятной только двоим.

«Хорошего тебя дня. У нас сегодня очередь здоровая, я на рейсовом. Такие здесь пассажиры забавные — напомни завтра расскажу», — Аггеев как-то быстро отогрелся и смог достать телефон.

— Слушай, а вчера я слышала, на Водокачке упало два дома сразу. Это ваши? — заговорила соседка Аггеева, когда автобус въехал в город.

— Ага, — Паша даже не пытался скрывать гордость. — Как раз новая модель, две машины в опытную эксплуатацию запустили, на полигоне доведём, и пошло-поехало. На полной мощности она сможет до пяти объектов сразу обрушить. Ещё смежники георадар новый подгонят, и там уж вообще только держись!

— Вот же вы молодцы! И ты прямо самый большой молодец! — Маша повернула к себе дочку. — Молодец ведь у нас папка? Да? Да? — Девочка засмеялась.

— Да ну ладно, моё дело там маленькое. Но да, если так пойдёт, то может, и мы ещё поверхность увидим, а наши дети — так уж точно.

— Ой не говори! Вот бы на настоящее море съездить! Хоть бы и в старости взглянуть.

Аггеев потянулся было отредактировать или стереть последнее сообщение, но Наташа уже прочитала его и набирала ответ:

«И тебе хорошего дня. Люди вообще забавные, особенно дети. Я вчера три страницы нарисовала, ща сфоткаю и пришлю».

Задние двери на остановке заклинило, и они открылись только после трёх глухих ударов ногой и чаячьего крика водителя, высунувшегося из кабины в салон. В первый раз с начала поездки по автобусу промёлся сквозняк, выстудивший его за несколько секунд стоянки.

***

Для своего плана Виталий освободил целый день. Ему нужна была ясная погода, поэтому пришлось ждать четверга, когда по графику было «солнечно и сухо». Некоторые встречи он сдвинул, другие вообще отменил. Нескольким клиентам, которые не могли подождать, он отказал, хотя они должны были принести ему ощутимую сумму. Это было нулевым пунктом его плана.

Поздним утром, когда волна пенсионеров уже схлынула, а бухгалтеры ещё не вышли из своих офисов, он зашёл в своё отделение банка, толкнув зелёную тяжёлую дверь и увернувшись от её гильотинирующего противохода. Можно было всё сделать через банкомат, но Виталию было нужно, чтобы его запомнили.

— Ага-ага. Весь счёт хочу закрыть. Ве-е-е-е-сь-весь, — проблеял он в интерком кассы придурковатым голосом, и, чтобы уж точно не уйти незамеченным, добавил: — Вы уж удостоверьтесь, Людмилочка-милочка, чтобы все-все-все мои денежки мне отдали. Уж так я их люблю! — он зажмурился словно от переполнявших его чувств и мокро поцеловал ребристый бутон микрофона.

Сотрудница банка с именем «Татьяна» на бейдже поморщилась от звука, оторвалась от экрана и опустила правую руку под стол.

— Извините, Виталий Петрович, с вами всё в порядке? Может, менеджера позвать?

— Нет-нет-нет. Всё прекрасно! Даже ве-ли-ко-леп-но, — прошептал он в микрофон. — Я тут подожду. Подожду-жду-жду, да.

Татьяна, переводя внимание со счётной машинки на Виталия, собрала нужную сумму и передала плотную пачку и квитанцию через поворотный ящик. Виталий слюняво расцеловал пачку, с каким-то животным рыком разделил её на четыре части, каждую часть скомкал и засунул в отдельный карман. Квитанцию он аккуратно сложил пополам и спрятал в паспорт, но сделал он это уже на улице.

Дальше — школа. Как он и рассчитывал, до конца последнего Петькиного урока оставалось всего пятнадцать минут. В двадцати метрах от калитки росли кусты, за которыми можно было спрятаться так, что не увидать с дорожки, по которой выходили ученики. При этом убежище прекрасно было видно из всех окон школы.

Здесь, за кустами, Виталий, одетый в оранжевый пуховик, жёлтую шапку и белые, особенно заметные на фоне осенней грязи, джинсы, простоял, нарочито не двигаясь, до тех пор пока рядом не прошёл его сын. Проводив его взглядом, Виталий поморщился, как будто наступил в темноте на деталь конструктора, повернулся и пошёл от школы, не оглядываясь.

После школы до самого вечера особых дел не было. Нужно всего лишь съездить на окраинный рынок, а потом можно спокойно готовиться дома. Виталий открыл приложение такси, но, секунду подумав, переключился на карты и проложил нужный маршрут на автобусе. Времени у него было достаточно.

Дома он убрал купленную в мясных рядах свиную кровь в холодильник, полежал на диване, удалил в телефоне заметку с планом, нашёл первую фотографию сына ещё из роддома (что-то кружевное и голубое вокруг красного и сморщенного, тонкие загорелые руки обхватывают этот свёрток, взгляд лучше не поднимать, а то всё может быть по-настоящему), размахнулся и запустил телефон в стену. Дальше, стараясь не задеть телефон, Виталий сдёрнул на пол покрывало, вывернул на него все вещи из комода, покидал сверху ящики, надел одноразовые перчатки и полил всё сверху бензином из бутылки, которую уже сам не помнил, зачем держал на балконе. Потом достал полупустой коробок спичек, спрятал все кроме трёх в карман, эти три сломал и бросил вместе с коробком рядом с воняющей кучей. Тут пришлось открыть окно, работы ещё оставалось немало, подошёл черёд свиной крови.

Час спустя, стоя на пороге изгаженной комнаты, Виталий удовлетворённо осмотрел стены (пентаграммы; перевёрнутые кресты; надписи «ХУЙ» и «ЙОГ-СОТОТ»; сигилы великих древних; похожий на аксолотля, но узнаваемый Ктулху) и потолок (Джексон Поллок, "№ 5"; кровь, побелка; собственность художника). Остатки крови он аккуратно вылил на подошвы кроссовок, банку спрятал в рюкзак. Уже на улице, проверив под фонарём, что за ним больше не остаётся, по крайней мере, видимых следов, он переобулся в зимние ботинки, заменив их в рюкзаке на кроссовки.

Отойдя во тьму, Виталий достал инфракрасный бинокль и осмотрел свод. Он увидел четыре скопления машин, ведущих подкоп. Это был самый сложный и ненадёжный момент плана — нужно было выбрать из всех точек ту, дом из которой с наибольшей вероятностью заденет дома внизу. Виталий сначала пытался выбрать осознанно, но без карты сделать это было сложно — он плюнул и зашагал наудачу к ближайшему месту ожидаемого падения.

Глава IV

Прямо за стенкой его жилого отсека была труба, по которой с внутренней стороны палатки стекал конденсат. Днём она равномерно журчала не громче престарелого холодильника, но ближе к вечеру, когда палатка снова наполнялась народом, начинала издавать одновременно кашляющие и пердящие звуки, достигающие максимальной громкости примерно к девяти часам вечера. В эти моменты Виталий чувствовал себя одновременно в пульмонологическом и гастроэнтерологическом отделении больницы. Сходство это дополнялось запахом, источник которого ему пока не удалось установить.

Такое положение вещей Виталия более чем устраивало. Здесь, на краю палатки, где косое полотнище крыши переходило в вертикальную стену. Здесь, где соседние отсеки пустовали, потому что их обитатели сразу же нашли себе места получше и поближе к центру. Здесь среди кишечного шума и бурлящей вони он чувствовал себя на своём месте. Он вёл ночной образ жизни и будильником ему было изменение шума в трубе. Первые покашливания были знаком того, что пора приниматься за дело. Впервые за последние годы у Виталия было дело, которым ему было интересно заниматься.

Как в любом месте, где собирается много людей, кроме официальной в палаточном лагере сама собой завелась и неофициальная жизнь. Она существовала в складках, трещинах, по краям жизни явной. Она пряталась в сумерках и тенях, между техническими сооружениями и в слепых зонах камер видеонаблюдения. Она скользила по ночам, мягко шуршала под дверью, присасывалась тут и там к официальным процессам и коммуникациям, внедрялась, шелестела, пряталась от слишком яркого света. Нити её грибницы связывали все палатки лагеря и все лагеря города, проникали на самый верх и опускались до самого дна. Вряд ли кто-то мог описать механизм её существования, но все чувствовали и понимали, как и зачем она работает. У этой жизни не было чёткой структуры, её усики, сочленения, узелки меняли своё расположение и менялись сами каждый день, каждый час. Где-то среди этих узелков жил теперь и Виталий.

Он не был пока до конца уверен, что его затейка с имитацией безумия и бесследной пропажи удалась. Из рассказов друзей, которым иногда приходилось заниматься поисками людей по служебной надобности, он помнил, что должно пройти хотя бы шесть месяцев, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности. Весь его расчёт строился на том, что при заселении в лагерь всегда есть немного хаоса, в котором можно затеряться и проскочить процедуру установления личности. Так оно и вышло. На самом деле, ему повезло дважды: у разрушенного в результате падения дома полностью снесло один подъезд и в общей панике, когда кто-то пытался растаскивать завалы, кто-то стонал, сидя на голой земле, а кто-то просто бесцельно ходил, глядя в пустоту, Виталий незаметно смешался с толпой, которая, из-за того, что у дома было десять подъездов, была гигантской. И это было второе везение. В помещение лагерного пункта приёмки все едва-едва поместились и Виталий, проскальзывая, проворачиваясь, а иногда и проталкиваясь, смог оказаться у стола и незаметно стянуть активированный ключ от жилой ячейки.

Из этой ячейки сейчас, когда свет во всей палатке переключился на дежурный режим, он и вышел. За прошедшую неделю Виталий узнал нужных людей, а нужные люди узнали его. Кое-кому пришлось заплатить, кое-кого уговорить, кое-кого даже припугнуть. Вообще, несмотря на то, что он говорил бывшей жене, у Виталия не было недостатка в деньгах, он мог бы просто купить всю нужную ему информацию, но тогда бы он показал себя сладким лохом, а заработать такую репутацию ему совсем не хотелось.

— Здорово, парни! — Виталий вошёл в давно уже не действующий и не подлежащий ремонту отопительный узел, неосознанно надев на себя маску Виталика-с-пятого-микра, которой он пользовался последний раз в старшей школе.