Когда он взбивал белки с сахаром венчик иногда скрёб по матовому металлу, заставляя морщиться от наждачного звука, но делал своё дело. Сахар растворился в белке, исчез (как стена его дома, погребая под собой мертвецов), как исчезает роса солнечным июньским утром, когда тебе десять лет и ты проснулся на первой неделе каникул не потому, что надо в школу, а потому что в носу щекочет от радости предчувствия бесконечного лета. Белок захватывал пузырьки воздуха, они дробились под ударами венчика (как кости),разделяясь пополам, ещё пополам и так далее, пока не превращались просто в белый цвет. От белого цвета смесь в миске росла, уплотнялась, становилась твёрдой и в то же время блестящей, умножающей свет ламп дневного (а сейчас уже почти и ночного) света. Аггеев перевернул миску над головой и остался доволен тем, что взбитые белки остались на месте. Он даже не надеялся найти кондитерский мешок или шприц, поэтому просто отрезал уголок у полиэтиленового пакета и высадил будущие меренги на два противня, не особо заботясь об одинаковости, потому что считал, что доля хаоса здесь настолько же необходима, насколько недопустима она в случае, например, финансье или макарунов. Аггеев поставил оба противня в духовку и наконец-то сел.

— Долго ждать-то будешь?

— Часа полтора. По цвету посмотрю, по звуку.

— По звуку? Это ка-а-к? — зевнула. — Хотя ладно — смотри, слушай, а я посплю лучше. Тебе-то отходить не советую, люди всякие тут бывают.

— Да ну что вы? Не будет никто у своих воровать.

— Как знаешь. Нет тут своих. Свои ему ещё.

— Придумал тоже, — ворчание продолжалось уже из закрывающейся двери.

Аггеев присел на стул, выдвинул второй из-под стола и положил на

него ноги так, чтобы кроссовки свисали с другой стороны, не касаясь сиденья. Он

хотел привычным движением достать телефон, но он стоял в жилом отсеке на

зарядке. Можно было и сходить за ним, но что-то царапнуло его в предупреждении

про «всяких людей», да и пристроился он на стульях с таким домашним удобством,

что вставать не хотелось совсем. «А ещё зэков так на этапах сажают прямо на

землю, — всплыло вонючим сероводородным пузырём из болота памяти, — так бежать тяжелее, нельзя вскочить быстро». Аггеев качнул головой и оставил эту мысль.

“Хорошо, — подумал он. — Предположим, что эта женщина, имени которой ты так и не узнал, права. Это чушь, конечно, но пускай. Пускай, всё это действительно делается ради спасения. Те, кто живёт сверху, действительно скатываются в дикость, деградируют, а мы вот так их спасаем. Фигня. Не. Как мы спасаем? Кто мы? Я тут вообще при чём? Откуда они вообще взяли про дикость и что это спасает? Они же убивают и тех, кто наверху, и нас. Официально нет, но тебе ведь рассказывал учитель этот. Мало ли. Вдруг всё же официально правду говорят”.

От духовки до Аггеева дошёл сладкий запах.

“Странно. Я не добавлял ваниль, а ванилью пахнет. Всякий раз такое, а всё равно странно. Страннее только то, что соль пахнет ничем и солью одновременно. Даже когда йода в ней нет. Так, ладно, — он повернулся, как будто собираясь улечься на стуле, как приходилось ему иногда делать в междугородних автобусах. — Ладно-ладно-ладно. Полная же бессмыслица. Полная дичь. Кто вообще мог до такого додуматься? Это правильный вопрос, но потом. Надо же с этим делать что-то. А раньше тебя всё устраивало? Нет. Да. Нет, не всё. Чё ж раньше не делал? А как самого коснулось, так забегал, заметался. Чё ты сделаешь? Не знаю. Что-то. Хуё-то! Да придумаю, что-нибудь придумаю. Я же раньше не думал про это вообще с такой стороны. Решу. Допустим, это задача”.

— Допустим, это задача, — повторил он вслух, уменьшая громкость на каждом слове, будто испугавшись своего голоса, которому, как оказалось, уже не мешали сейчас шумы в палатке. — Допустим, — уже шёпотом, зафиксировав взгляд на невидимой даже ему точке в воздухе между лицом и часами на стене.

После этих слов в мыслях Аггеева возникла пустота. Она отсекла задачу, которая теперь провалилась вглубь и даст знать о себе в тот момент, когда меньше всего этого ждёшь. Фокус взгляда перескочил на часы, Аггеев одним движением сбросил ноги со стула, встал, шагнул к духовке и присел, вглядываясь в ряды меренг.

***

Один день Елены Георгиевны продолжался примерно три часа. Остальное время она спала или плавала в полубодрствовании как аквалангист в толще воды. Постоянная волнообразная боль сжимала лимфоузлы, выдавливая из них жизнь, так же, как сама Елена Георгиевна когда-то выдавливала руками молоко из сосков коровы. Теперь её руки находились в непрерывном движении как почти единственная часть тела, которой она ещё могла распоряжаться. Она боялась оставить их лежать неподвижно поверх покрывала, потому что тогда смерти будет легко войти в её тело, замершее и готовое оставаться таким бесконечно долго.

Когда стемнело, она дотянулась до кнопки торшера у изголовья и взяла с тумбочки книгу в мягкой обложке, с заломами на корешке, открыла её на случайном месте и начала читать. Буквы в словах иногда менялись местами, оставаясь при этом на своём месте; иногда осыпались вниз страницы сами слова; иногда Елена Георгиевна продолжала читать с закрытыми глазами, воображая себе прочитанное в полусне. Из одного такого полусна её поднял на поверхность щелчок выключателя в прихожей. Наташа как-то нарочито бесшумно раздевалась, мыла руки в ванной, слишком долго шла в комнату к матери.

— Соседка была, Никиты не было, — без малейшего намёка на вопросительную интонацию.

— Да, — Елена Георгиевна хотела спросить, почему так поздно и почему Наташа не верит, что её сын может зайти к матери, но слишком устала даже для этого.

Наташа уже поправляла подушку, проверяла пролежни, меняла подгузник. Всё это она делала так же быстро, с такой же экономией движений, как и днём, когда управлялась с кофемашиной. К счастью, Елене Георгиевне не приходила в голову такая аналогия, иначе бы она подумала, что Наташа относится к ней уже как к неодушевлённому предмету. К сожалению, так оно иногда и было.

— Есть будешь?

— Нет.

— Ещё что-то?

— Нет.

— Тогда зови, я пойду, — обычно на этом их вечерний диалог заканчивался, но Наташа вдруг спросила: — Устала?

Она сама не поняла, почему спросила — может быть потому что сегодня был хороший день и было много детей в кафе, а может наоборот — день был хуже обычного и сначала был этот будто только что откинувшийся с зоны, а потом ещё тот придурочный с нелепым подкатом про меренги. Хорошо хоть, что завтра оба они точно не придут.

Елена Георгиевна действительно устала. Она даже не смогла ответить, только прикрыла глаза и в очередной раз за сегодня нырнула в сон.

Наташа, верившая в абсолютное превосходство завтрака даже во время ужина, поела омлет с помидорами и прошла в свою комнату, выключая за собой свет. Квартира чёрным котом свернулась вокруг усечёного конуса жёлтого света от настольной лампы.

Белая внутренняя поверхность абажура лампы, которая переезжала вместе с Наташей начиная ещё со средней школы, была исчиркана разноцветными штрихами гелевых и шариковых авторучек. Наташа протянула руку к пластиковым скоросшивателям, стоявшим в углу стола, и выбрала синий. Она просмотрела последний лист с рисунком, положила перед собой чистый и расчертила его на пять панелей: четыре на верхних двух третях листа и одна большая на нижней.

Первую панель в верхнем левом углу она заполнила не задумываясь, будто перенося картинку из своей головы на бумагу: подвальная комната, освещённая тусклой неприкрытой лампочкой, которая не могла разогнать жирные, очевидно скрывающие паутину, тени в углах; узкое окно, скорее даже бойница, под самым потолком; стены, отвалившаяся штукатурка на которых показывала кладку из необработанного камня с острыми гранями; два ряда словно процарапанных ногтями черт, каждые четыре вертикальных по диагонали пересекает пятая; в дальнем левом углу стоит накрытое липкой даже на вид тряпкой ведро; на сетке кровати в центре комнаты лежит ребёнок: на нём спортивный костюм, руки и ноги притянуты к спинкам кровати пластиковыми стяжками, на голове мешок; рядом с кроватью резиновые сапоги, белый парус яхты на них кажется единственным светлым местом в комнате.

Вторая панель пошла немного медленнее: мы смотрим сзади на троих человек в тёмной одежде, присевших за живой изгородью; колючие ветки кустов ежевики, переплетаясь, образуют буквы неизвестного алфавита, которые складываются в слово, значение этого слова неизвестно, но, очевидно, ужасно; сразу за кустами невидимый ров, судя по тому, как нарисован дальний берег, его ширина метров шесть, если, конечно, все три сидящие фигуры — взрослые; за рвом стена замка, в подвальном зарешеченном окне которого горит свет.

Перед третьей панелью Наташа задумывается и меняет чёрную ручку на багрово-ржавую. Покрытая извивающимися, как черви, волосами толстопалая рука открывает дверь, сбитую из плотно подогнанных друг к другу тяжёлых досок; в звездообразном баббле протяжный «КРА-А-А-А-А-АК».

Руку на четвёртой панели Наташа рисует быстрыми штрихами: эта рука тонкая; кружевная перчатка до середины прикрывает тонкие пальцы с длинными ногтями; рука раскручивает верёвку с крюком; воздух вокруг крюка завивается в спираль; редкие линии сгущаются по мере того, как скорость увеличивается.

Разгоняется и кончик ручки: он делит нижнюю панель по диагонали из верхнего левого угла. Сверху оказывается грязно-кирпичного цвета лестница со стёртыми ступенями, по которым спускаются испачканные чем-то липким, но теперь подсохшим, ботинки на толстой подошве. Снизу крюк цепляется за прутья решётки со звонким «ПЛЯМ!»

Наташа вынырнула из истории и размяла пальцы. Она уже видела, что нужно будет исправить, но решила пока отложить лист и, может быть, посмотреть его ещё раз с утра. Она выключила лампу, разделась в свете фонаря из окна, задёрнула поплотнее шторы и, уже на ощупь, улеглась на односпальную кровать.

***

Меренги сухо потрескивали, остывая на столе. Аггеев раздобыл в зоне коворкинга несколько листов картона, ножницы, скотч и теперь пытался соорудить коробку. Идея параллелепипеда, существующая в его голове, воплощаясь, становилась даже не своей тенью, а чем-то перекошенным, неудобосказуемым, недостойным даже подгоревшего овсяного печенья с горькими чёрными жуками обуглившегося изюма. Особенно обидно было, что поначалу всё шло как надо и коробка получалась не идеальной, но достойной человека, способного на несложный ручной труд. Только последний сгиб всё портил, швы перекашивались, рёбра ломались и приходилось неизбежно брать следующий лист.

Примерно так же вели себя и обрывки мыслей в голове Аггеева. Сутки казались ему бесконечными. Слова рассыпались словно перемёрзший снег, отказываясь слепляться в снежок законченного рассуждения. Даже если бы Аггеев был сейчас в лучшей форме, он всё равно вряд ли бы смог определить, что сделало день таким — разрушение дома или встреча с (Наташей). Он не называл её по имени, она возникала в его голове не как слово, а как единый безымянный образ. Но даже в таком виде он избегал думать о ней, как человек с кариесом неосознанно избегает жевать на больной стороне.

Даже когда картон наконец сложился во что-то похожее на коробку, Аггеев подумал, что «Вот же, наконец получилось. Уже можно и меренги сложить и спать, хватит», не продлевая мысль в завтрашний день, будто опасаясь протянуть руку в темноту, хотя чего уж такого страшного мог он там коснуться.

Ему казалось, что он заснёт, едва коснувшись головой подушки, но, как это обычно бывает, вышло всё не так. Казённая наволочка будто впитала в себя сон и усталость, оставив в голове ледяную прозрачность зимнего утра. Казалось, что даже можно услышать слабый звон замерзающих в воздухе водяных паров, хотя, скорее всего, это был треск продолжающих остывать в глубине меренг, коробка с которыми стояла у изголовья.

— Ну что, решатель, решил задачу? — издевательский внутренний голос тоже не хотел спать.

— Нет, но решу. Не знаю как, но решу.

— Ты и остальные свои задачи так решил. Смотри, какой молодец!

— Да иди ты! Справлюсь я. Ну или помру, тоже неплохо. В рай, вон, сразу, как тот Васька говорил. Не, точно не Васька. Неважно. Хватит.

Аггеев повернулся лицом к стене и нашёл ускользнувший было от него сон.

Глава III

— Ну в принципе выглядит неплохо. Я вообще не большая любительница сладкого, так что пробовать не буду. Не в обиду.

— Да не, наоборот. Доверяешь, — Аггеев запнулся, ожидая реакции: — Доверяете, значит.

— Доверяем, чё бы нет? Экспериментировать, так уж до конца. Мои клиенты от меня никуда не уйдут, я знаю.

— Много их?

— Ну мы не считали, — насмешка в голосе Наташи поднималась всё ближе к поверхности. — Да вы, Виктор, их некоторых и видали. Даже, можно сказать, и многих. Долго вы сидели, как для двойного эспрессо и круассана.

— А вы все заказы так помните?

— Конечно. Это гости могут не помнить, что в прошлый раз заказывали, а я должна. То есть, они помнят. В основном. И на уровне ощущений, не названий. Помнят, что понравилось и, например, тепло было, когда на улице ливень, как вот сейчас. А что это было — капучино на миндальном или липовый чай — это не всегда.

— Да, с липовым чаем память по-разному работает, — машинально отозвался Аггеев и наткнулся на прямой взгляд Наташи. Мгновение она смотрела на него так, будто он был тысячерублёвой купюрой, найденной в кармане зимней куртки в первый холодный день. Лучше бы, конечно, пять, но тоже неплохо. — Так. Ну я пойду?

— Не нужна? — Наташа протянула ему пустую коробку с несколькими сухими крошками

— Не, зачем?

— Ну возьмите всё равно, по дороге выбросите, там контейнер на углу. А что запах от вас такой странный? — Наташа демонстративно шумно втянула воздух. — Вы в лагере что ли? Давно?

— Со вчерашнего дня. Да, — по технарской привычке Аггеев обработал вопросы, начиная с последнего. — А что, сильно?