— Нет, у меня просто обоняние тренированное, я и в кофе много всего слышу, если хороший. Но если бы тут сейчас уже круассаны были, то и я бы не почувствовала, они бы забили запахом. Видать, из-за дождя задерживаются. Может, пересидите здесь, если не опаздываете? Вон как льёт.

— Ага, спасибо. У меня ещё, — он взглянул на браслет, — полчаса есть.

— Так что, выходит, меренги вы тоже в лагере делали? Тогда прямо очень хорошо вышло.

— Да, но там нормальные условия. Всё нашёл. Бывало и хуже.

— Ну понятно. У нас из деревни многие сами в лагеря уходили.

— Как это? Из дома своего?

— Да вот так. Узнают, что неподалёку дом упал, и сами идут в лагерь ближайший. А там доказывают как-то, что это их дом разрушили. Может сунуть надо кому, не знаю.

— Я не про то. Не технически как, а зачем? Кому вообще взбредёт в голову из дома в лагерь переехать?

— А вот. В деревне работы нет? Нет. А если и есть, то денег всё равно нет. Вот и выходит, что лучше в лагере на пособие сесть, а там глядишь — туда-сюда и приживёшься. А ещё можно и завербоваться оттуда — самому дома рушить, там деньги прямо приличные. У меня одноклассник так устроился — вообще всё в порядке у него, по трактору не скучает.

— А не стрёмно?

— В плане? Там безопасно всё. Редко кто травмируется. Так и в деревне под жатку угодить можно.

— Не-не. Я не про страшно. Стрёмно в смысле, что, ну, людей убивать? — конец фразы Аггеев произнёс неуверенно, вжимая голову в плечи, будто стараясь стать ниже.

— А. Так нет же там людей. Витька говорил, что их предупреждают как-то перед обрушением, чтобы съехали. Я не совсем поняла, как, но не убивают они там никого, нет.

— Так люди ж говорят.

— А чё люди? Слушай их больше! Да и не говорит никто про это. Не, ну может, в лагере у вас говорят, а так — нет. Кому это надо? Скучно же.

— Извините, я пойду, наверное.

— Ну ок, дождь уже почти… Да блин, я не к тому. Что вы сразу на свой счёт? Иногда скучный — даже и неплохо. Весёлых у меня тут каждый день, знаете, сколько бывает — обхохочешься.

— Да у меня работа, пора уже, правда.

Наташа равнодушно пожала плечами. Точнее, она отметила у себя в голове это движение как «равнодушно пожала плечами», увидела картинку, на которой грифельные плечи героини совершают движение, обозначенное несколькими горизонтальными скобками, а её лицо остаётся холодным, как дождь за окном. На деле же у неё вышло раздражённое подёргивание, которое совсем не подходило той, грифельной, с тонкими линиями лица и длинной шеей, которую укрывал от парижской осени высокий воротник водолазки. Но Аггеев почти и не заметил этого движения, он уже уходил в самоедство, саможалость, самокопание, он сворачивался внутрь себя, туда, где он был катастрофически скучным и до тошноты повседневным, как тот замусоренный какими-то размокшими бумажками, квёлыми листьями, окурками и прочей чепухой асфальт, по которому он шёл на работу.

***

Лица коллег тоже были с утра какими-то набрякшими влагой, будто дождь впитался по дороге в их кожу, или же они вчера до ночи пили пиво с воблой. Сохранившаяся после проветривания свежесть свидетельствовала в пользу первого варианта.

— Оп-оп! Что-то ты поздновато сегодня, — Олег посмотрел на Аггеева взглядом завуча. — А тебя Иваныч уже искал. Зайди к нему.

Начальник отдела Пётр Иванович Сидоров был младше всех подчинённых, которые поэтому называли его между собой исключительно по отчеству. Он мало разбирался в технической части, но умел хорошо показать результат высоким начальникам, за это его не то чтобы уважали, но хотя бы терпели. История с его назначением была какая-то тёмная, а точнее сказать, серая, как его непримечательная внешность и похожее на псевдоним имя. Иваныч вроде был чьим-то сыном или племянником, но чьим именно — никто не мог сказать. Была ещё версия, что его поставили следить за инженерами «оттуда», но какую крамолу можно искать в отделе, который проектирует третьестепенные узлы для, будем уж честны, мусороуборщиков, не могли придумать даже люди с самым богатым воображением.

— Привет! Искал? — Аггеев сел в кресло с исцарапанными подлокотниками. Вся обстановка в кабинете Иваныча была какой-то не серой даже, а серенькой, пропылённой ещё при рождении, демисезонной.

— А? Ага. Дело есть. Тебе как раз отвлечься. Подхвати у Миши расчёты по У-32-671, он со следующей недели не с нами.

— Сам-то он в курсе? И что так внезапно?

— В курсе — в курсе. Да кофе много пьёт и не только кофе. Хватит. Да и вообще странный.

— Так он всегда странный, что ж увольнять теперь за это? Тогда половину компании уволить можно.

— Ну половину компании не нужно, а Мишу нужно. Ты привыкай, может, самому когда придётся. Вот пойду я наверх, а ты на моё место, — Иваныч официально ухмыльнулся, как будто это уже было решённым делом.

— В смысле наверх?

— Да бля! Не туда наверх, по должности. Чо-то ты троишь с утра. Иди уже. Если какие вопросы — через меня.

— Ок, понял. Слушай, а ты никогда не задумывался…

Аггеев посмотрел в голубенькие глаза Иваныча и понял — тот не задумывался.

— Забей. Пойду трудиться.

Труд начался с офисной кухни. Миша сидел в углу с безразличным видом и явно никуда не спешил. Аггеев подсел так, чтобы между ними оставался примерно метр дивана.

— Я от Иваныча вот.

— Тебе, значит, счастье привалило. Поздравил бы, да там не с чем особо. По обычному шаблону делай — там негде вроде ничему вылезти. Файлы сейчас скину, сегодня-завтра ещё могу на вопросы поотвечать, а дальше уже самостоятельно, не маленький.

— Ну справлюсь. Ты-то как?

— Как сам думаешь? — Миша сделал трагическое лицо. — Да поебать мне на самом деле. Я последний месяц уже специально досиживал — интересно было, когда уволят. Через месяц и сам бы ушёл.

— Есть куда?

— Сам тоже хочешь? Не, просто наскучило. До конца года дома посижу на подушке, побухаю, а там найду что-нибудь. Потом и там скучно станет, и так далее. А может, просто осень такая — идёшь каждый день по говну из говна в говно.

— А Лена? Да не смотри так — тоже мне тайна.

— Ну а что Лена? — Миша опустил взгляд на руки, начал отшелушивать отмершую кожу, открывая маленькие красные штрихи. — Куда денется? Да и денется — такое. Плевать.

— Пришибленный ты какой-то. Может, к специалисту бы?

— Это ты со вчерашнего дня пришибленный. Говорю же, осень. Зимой и похуже будет, ещё и воздух сухой везде от батарей.

— А не думал ты чем-то общественно-полезным заняться?

— Тебя Олег покусал? Ты тоже теперь весь правильный как советский инженер и про общество думаешь? Или новостей начитался?

— Не, наоборот. Вот тебе эти дома падающие не надоели? Может, можно с этим что-то сделать?

— Ой, да срать на них. Сами виноваты. Больше вероятность под машину попасть или, там, от рака загнуться. Че об этом думать? Про рак мне тоже думать каждый день?

— Ну это другое. На рак ты никак повлиять не можешь.

— А тут можешь? Вот именно. Не, ну грустненько, конечно. Но это осень просто. Осень.

Миша сделал движение в сторону Аггеева, будто хотел хлопнуть того по плечу, но остановился на полдороге.

— Так. Что это я тебя успокаиваю ещё. Будто тебя уволили, а не меня. Тебе сейчас вообще в два раза больше работать нужно, а ты со мной тут. Иди, работай, файлы я пришлю.

***

В командировках Аггеев научился быстро обживаться. Через три дня на новом месте он уже мог сказать, что чувствовал себя как дома. На самом деле, он просто не помнил, что такое дом, а может быть, никогда и не знал. Но говорить это ему не мешало. Вот и к лагерю он тоже привык. Сама собой образовалась новая ежедневная рутина, которая позволяла проживать дни примерно так же, как и раньше, не задумываясь и не впадая в скуку. Будни Аггеева держались на ежеутренних встречах с Наташей. Они уже перешли на «ты», но Аггеев избегал называть её по имени не только лично, но даже и в мыслях. Он представлял её как один нераздельный иероглиф, содержащий в себе как означающее, так и означаемое. Аггеев понимал, что их отношения всё глубже соскальзывают в дружеско-рабочую колею, неизбежно повторяя все случаи, которые были до этого. Ему это даже нравилось, такая предсказуемость делала жизнь комфортной в той степени, в какой она могла быть для него комфортной сейчас. По крайней мере, ему не нужен был дождь, чтобы задержаться в «Киви» на пятнадцать — двадцать минут.

— Слушай, а что ты на обед никогда не приходишь? Как неделю назад один раз зашёл, так и всё.

— Ну при всём уважении, какой тут обед? Не могу я сладким питаться. Это детям твоим нормально, а я старенький уже, куда мне столько сахара?

— Ага! Других, значит, тебе подсаживать на сахар не жмёт нигде, а как сам, так только здоровое питание.

— Сказал человек, который продаёт кофеин.

— Ну, я и сама пью чуть ли не больше их всех.

— Так и я тоже пробую, когда пеку, как иначе.

— Ладно-ладно, не ершись. Как работа? Не уволили никого больше?

— Не, это предел. И так еле-еле в сроки укладываемся. Если кто-то сам уйдёт, то всё полетит.

Так они сидели там, где жёлтый запах круассанов сплетался с чёрным с лицевой стороны и красным с изнанки запахом кофе, создавая кокон, отделяющий их от темнеющей с каждым днём осени, скользящей по мокрой глине к последней неделе ноября. В первые дни Наташа почти ненавидела Виктора, который отнимал у неё ещё один принадлежащий только ей час, но скоро она привыкла к нему, к его компании. Она открывала дверь, переводила обогреватели из ночного режима в дневной, делала всё то же, что и раньше, но теперь каждое действие нужно было ещё и для создания обстановки, в которой можно спрятаться и говорить. В разговорах не было ограничений, они могли сказать друг другу всё, что не могли сказать остальным. Почти всё.

— У тебя с мамой как? Ты вроде поговорить с братом хотела в выходные?

— Нууу, поговорила, можно сказать.

— Это как? Поговорила или нет? — Аггеев думал о чём-то другом, автоматически натягивая леску диалога, будто пробуя её на прочность.

— Попробовала. Позвонила пару раз, он не брал.

— Нельзя же так. Что ты одна убиваешься? Мог бы и он помочь.

— Какое. Твоё. Дело? — Леска лопнула. — Это ты, что ли, говно за ней убираешь, а потом весь день этот запах везде чувствуешь? Ты, что ли, ночью просыпаешься, слушаешь её хрип в соседней комнате и думаешь: «Ну хоть бы уже»?. Или это тебя она скакалками резиновыми по жопе била, когда ты не понимал за что, а она теперь и не помнит? Ты, что ли, Никиту под кроватью прятал, когда она от соседа бухая приходила и искала догнаться или переебать кому? Или, может, ты её от реки тащил зимой и потом отогревал у печки? Или твои рисунки она пожгла и леща за каждый прописала? Или, может, тебя она другому соседу за трёхлитровую банку сэма предлагала?

— А он?

— Что-о-о? Вот что тебе интересно? Отказался он, нормальный был, пока на зону не сходил. Но уже к тому времени я большая была, со мной бы мамка не справилась. Как школу закончила — сразу сюда в город переехала. Что там с Никитой потом было — не знаю, самой бы ноги унести. А вот заболела она — и куда деваться — перетащила и её сюда.

Висящая под потолком камера шестьдесят раз в секунду отправляла чёрно-белое изображение кафе по проводам на пульт охраны. Если бы Наташа могла в этот момент видеть изображение на мониторе, то она бы удивилась, насколько сейчас похожа на свой образ в голове. Каждое движение головы, каждый жест рук вызывал волны изменения насыщенности серого цвета пикселей на экране и каждое это движение могло быть перенесено в комикс, без потери реалистичности и без добавления резкости. Пальцы Наташи чертили вертикальные и горизонтальные дуги около лица Аггеева, который отклонялся на стуле, отрывая передние ножки от светлых досок пола. От некоторых слов, которые камера без микрофона не могла услышать, Аггеев морщился как от зернистого скрипа, возникающего, если прижать друг к другу основания двух тарелок и повернуть, увеличивая силу сжатия. Выходя из кафе, он толкнул дверь так, чтобы она захлопнулась с громким «БАМ» в многолучевом бабле, но доводчик проглотил его силу своими гидравлическими внутренностями и вернул только округлое «Ш-ш-ш». «Может, и прав был тот похожий на марабу?» — начало появляться в облачке над головой Аггеева, но это облачко лопнуло, не успев до конца сконденсироваться из утреннего тумана.

***

Заварка в доме родителей была похожа на дёготь. Не то, чтобы Аггеев когда-то смазывал тележные колёса, или вообще видел дёготь, или хотя бы теоретически знал, как его делают. Но во всех книжках, что он читал, крепкий чай был похож на дёготь, и поэтому такое сравнение появилось в его мыслях первым. На самом же деле заварка, по мере того, как она перетекала из чайника в чашку, была похожа цветом и прозрачностью на торфяную воду, бутылочное стекло, вишнёвую смолу, гранатовое ожерелье на смуглой коже.

— Может, всё-таки к нам переедешь? Что ты в лагере как неродной?

— Мам, всё равно пока нельзя, три месяца карантин. Потом посмотрим.

— Дурь какая. Какой же это карантин, если ты прийти сюда можешь и на работу ходишь всё равно. И маски не носишь. Да и откуда там заразе взяться?

— Социальный карантин. Ну ты же знаешь.

— Да что я знаю, это вы молодые всё знаете. Планшет не посмотришь, там опять вылезает? Это всё мошенники с поверхности, я уж и боюсь нажимать — вон, Валентина Петровна в прошлом месяце нажала куда-то и денежки тю-тю.

— Ты же в прошлый раз говорила, что ей позвонили и она код сказала?

— Не-е-е, звонили Татьяне Привагиной с третьего этажа, у неё ещё дочка в магазине на перекрёстке работает. Недавно, говорит, их собрали и объявили, что красной фасоли больше шести банок в одни руки не продавать, но не официально, а так — не пробиваются будто. А про белую ничего не сказали — вот и думай теперь. То ли белой много уродилось, то ли красную всю повывезли и на батарейки поменяли. Летом-то, помнишь, батареек почти нигде не было, а где были — в полторы цены. У нас как раз тогда в пульте села, так я неделю искала — употела по городу ходить, на автобусе ведь не наездишься, мало их стало.