— Ты думал когда-нибудь — зачем наши эти дома роняют? Да не косись ты на камеры, знаешь, что они без микрофона, нужны мы кому нас слушать.

— Йо-о-об. Дядь Вить, ты что, дурак? Тебе повторить школьную программу или новую инфу из каналов? Что выберешь?

— Ой, иди ты. Я серьёзно. Не канализируй меня. Какой с этого выхлоп?

— Ну чё? С целью предотвращения ухудшения положения ситуации. — Олег закрыл глаза. — Превентивная ликвидация инфраструктурных объектов противника...

— Олег, ну правда. Какого противника? Ты видел, что ли, этого противника?

— А ты, что ли, видел? Ты? Никто не видел. Ну кроме тех, кто в чёрных машинах работает. Да и то остатки, такое.

— Так и я про то. На хрена тогда всё это сдалось?

— Смотреть тогда на них? Тебе по кайфу под землёй из-за них жить? Ну живи тогда, чё. Я лично надеюсь ещё наверх подняться.

— Да надейся, кто не даёт. Ты логику объясни, если понимаешь. Вот мы их дома разрушаем, они сюда падают, нам от этого как лучше?

— А. Это ты без дома остался и решил задуматься? Ну задумайся, чё. Толку-то?

— Ой иди ты. — Аггеев встал со стола.

— Чё иди-то? Сам ведь начал. — Закончил Олег разговор со спиной.

И когда вернулась Лена; и когда, через нарочито заметный промежуток времени, вернулся Миша; и когда за окном начала густеть темнота, выдавливая из окон электрический свет; и когда ушёл домой Олег, а за ним, забыв про Агеева, вместе ушли Миша и Лена; Аггеев ещё сидел, наклонившись к монитору, скинув правый ботинок и подтянув колено к плечу. Он хотел сначала всего лишь поправить разметку на оформлении чертежа, но увлёкся и провёл всё это время, прогоняя через скрипт различные варианты зазора между деталями. Проверив решение на критерий оптимальности, он с уважением покивал, снял ногу с кресла, потянулся, издал долгий нецензурный стон и встал, одновременно отлепляя джинсы от задней поверхности бёдер.

Вместо улицы в тёмном окне Аггеев увидел своё отражение посреди пустого кабинета. Он схватился за телефон, открыл в галерее фотографию со временем работы кафе «Киви» и сделал несколько медленных поворотов корпусом из стороны в сторону.

Дорога, по которой Аггеев шёл сегодня уже в третий раз, была освещена фонарями. Все кафе снова были заполнены, как и в обед, но теперь в них не было очередей — люди заходили, искали взглядом свободные места и выходили, не оставаясь ждать. У входа в некоторые места стояли в ожидании заказа курьеры. Они снимали со спины жёлтый или зелёный короб, оставляющий неизбежную чёрную полосу на спине, и смотрели в свои телефоны. Те, что постарше, двигали большим пальцем вверх, те, что помоложе, — вправо и очень редко влево. Двери магазинов почти не закрывались, впуская людей с пустыми руками и выпуская с одинаковыми пакетами.

Аггеев вышел на улицу, почти пустую и почти тёмную по сравнению с проспектом. Платаны загораживали фонари, впитывали их свет своими гладкими пегими стволами и ловили его в сеть ветвей. Только витрина кофейни чертила на тротуаре трапецию светло-соломенного цвета. Аггеев встал у основания этой трапеции, вытянул из рукава запястье левой руки, посмотрел на него и пошёл дальше. На углу дома он развернулся и пошёл назад, немного замедляя ногу, перед тем, как опустить её на асфальт. Через несколько таких проходов он остановился, перешёл на противоположную сторону, где продолжил своё челночное движение. Когда он видел редкого прохожего, то тормозил, доставал из кармана телефон, разблокировал его и начинал изучать сообщение, которое будто только что получил.

Он шёл в сторону от "Киви", когда свет в кафе погас. Аггеев заметил, что свет на улице изменился, но не сразу понял, как именно. Если бы мимо проезжала машина, то он и не услышал бы, как с едва слышным чмоканьем закрылась дверь и загудели, потрескивая, закрываемые рольставни. Аггеев остановился, резко и коротко вдохнул, вернулся на нужную сторону дороги и своим обычным шагом пошёл к Наташе.

— Добрый вечер! — он встал, стараясь быть максимально освещённым светом фонаря.

— А. Вы были сегодня. Что вам нужно? Если познакомиться, то тогда и подошли бы, незачем до вечера ждать, — Наташа опустила ключи в сумочку.

— И получить, как все остальные? Нет уж. Мне не то. Давайте провожу вас, куда вам надо, расскажу тогда по дороге.

— Ещё не познакомились, а уже проводить? Вот вы быстрый. Давайте здесь расскажете и пойдёте. И я пойду, у меня не так много времени.

— У меня к вам деловое предложение. Ничего личного. Ну то есть. Не то хотел сказать. Виктор! — Аггеев снял перчатку и протянул руку.

Наташа посмотрела на протянутую руку, на лицо Аггеева, снова на руку и сцепила пальцы поверх сумки.

— Мы теряем время, Виктор. Я уже замёрзла, а ещё автобуса ждать. Или вы сейчас меня подвезти предложите, раз уж вы такой деловой человек с предложениями?

— Да нет! Ну давайте до остановки вашей дойдём. Я быстро расскажу, правда.

— Что ж, ладно. А, да! Если вы мне хотите предложить сверхвыгодную схему торговли косметикой почти без начальных вложений, то забейте. Спасибо, видела, — Наташа повернулась и пошла вверх по улице.

— Ну что вы сразу!? Я про кафе ваше хотел поговорить.

— Не моё.

— А? Ну вы ведь в хороших отношениях с хозяйкой, если надо, то я с ней договорюсь.

— Почему не с хозяином и с чего вы взяли?

— Слишком круглая птица на логотипе и видно, что вы слишком хорошо всё делаете, чтобы вас кто-то контролировал или не доверял.

— Хрена! Это прям сексизм сейчас был. Ну, допустим, вы угадали. Давайте быстрее, мой автобус через две минуты.

Аггеев посмотрел на табло, кивнул и зачастил.

— Вам не хватает воздушного чего-то в десертах. Огонь, вода и земля у вас есть, а вот воздуха не хватает.

— Так, — Наташа посмотрела на Аггеева как будто в первый раз. — Так. А вы, стало быть, алхимик? Вот повезло мне. Вот повезло!

— Ну блин. Да нормальный я. У вас такое там всё тяжёлое, мука, сдоба. Вам бы что воздушное, как безе или меренга...

— Так, — повторила Наташа в третий раз. — Вот автобус. Я поехала. Интересно, но неинтересно. У нас нет такого у поставщика, а нового искать? Зачем? Всё, до свидания.

— Давайте я с вами, дорасскажу, — Аггеев в первый раз поймал взгляд Наташи.

— Ох-йо-о. Ладно, но я еду две остановки, а вы едете дальше и со мной не выходите. Для сталкера вы какой-то слишком явный.

Аггеев быстро закивал. Они вошли в заднюю дверь автобуса и встали на площадке, не замечая свободных мест.

— Так вот. Я после работы люблю печь, но у меня всегда очень много получается, портится это всё. А так и вам польза будет, и мне интересно.

— Ну вы начнёте из интереса, а потом бросите. И что мне делать?

— Не-не-не. Точно не брошу. Ну давайте первую неделю вся выручка вам, а потом пятьдесят на пятьдесят?

— Все вы так. Ладно, хорошо, хорошо, ладно. Приносите завтра первую партию, там посмотрим. Только не позже семи.

— До семи я не... — Аггеев заметался. — Да, хорошо. Половина седьмого тогда.

Наташа перевела взгляд с плеча Агеева на лицо, обозначила вздох и вышла из автобуса. Аггеев попрощался с закрывшимися створками дверей и уехал, не совсем ещё понимая, что он сейчас сделал, и совсем не понимая, как он выполнит обещанное до утра. Последний раз он делал что-то важное ночью перед экзаменами в универе, а теперь его ожидала ночь работы, первая ночь в лагере, первая ночь после того, как он лишился дома.

Глава II

В темноте разноцветные, подсвеченные изнутри шатры лагеря были похожи на фонарики новогодней гирлянды, лежащие на земле. Их праздничный вид обещал весёлое недолгое приключение и отдых от ежедневной рутины для тех, кто временно, разумеется временно, остался без дома. Из квадратных раструбов вечных громкоговорителей на столбах слышалась абстрактно-успокаивающая, спокойно-величавая музыка, генерируемая прямо перед воспроизведением и никогда не повторяющаяся.

Распылители запахов, висящие чуть ниже, создавали вокруг палаток ауру из сладкого изюма, осенних яблок, дыма восковой свечи и прокисшего молока, возникающего из-за ошибки в работе контроллера смешивания.

«Впрочем, — подумал Аггеев, войдя с улицы, — может, так оно и надо. Это хоть как-то готовит к атмосфере внутри».

Утром большинство «временно покинувших места постоянного проживания», как они официально назывались в документах и новостях, спали, но сейчас вся палатка была заполнена непрерывным шорохом, бормотанием, редким смехом, сигналами телефонных уведомлений. Эта бугристая, галечная поверхность шума иногда щетинилась иголками детских криков, распространяющихся от одного очага и неожиданно затухающих.

Новички, которых можно было узнать по угловатому, ещё не сглаженному волнами лагеря виду, шли по проходам, редко поднимая глаза от экрана телефона с навигатором. Они неизбежно мешали бы движению и сталкивались с другими, если бы их было много. Но большая часть жителей потеряла свои дома довольно давно и они привычно уворачивались от новеньких, создавая постоянное шелестящее движение между жилыми отсеками.

Аггеев открыл дверь в свою комнату, поставил в угол пакет с продуктами, снял куртку, разулся и начал разбираться в устройстве жилья, наводя телефон на развешанные по стенам и на мебели QR-коды. По всему выходило, что на получение нужных вещей и обустройство уйдёт весь остаток вечера. Заниматься меренгами придётся ночью, и ему ещё сильно повезёт, если на кухне найдётся всё нужное.

Возвращаясь после очередной ходки, нагруженный чашками, полотенцами и ещё чёрт знает чем махровым, жёстким, с фиолетовыми печатями в углу, он понял, что среди встреченных в палатке лиц не было ни одного хоть отдалённо знакомого. Все знали, что соседи по дому почти никогда не попадают в одну палатку, но тут, кажется, не было даже тех, кого он мог встречать на своей улице или в ближайших супермаркетах.

Достать ключ из кармана не получалось, а класть вещи на грязноватый пол не хотелось. Аггеев вспомнил, что в дверном косяке есть сенсор, распознающий отпечаток ладони, но он ещё не знал, что, по слухам, эти сенсоры не работали с самого начала. После третьего безрезультатного хлопка кто-то прикоснулся к его плечу.

— Бросьте вы это, давайте я подержу, а вы уж ключом справитесь, — рядом стоял мужчина в неопределённо-домашней одежде серого цвета и круглых очках с тонкой проволочной оправой. Возраст мужчины тоже можно было определить с трудом — в очередях к таким, как правило, обращаются «мужчина», но иногда уже и «папаша». До обращения «дед» ему оставалось примерно лет пятнадцать.

Аггеев поблагодарил его, занёс всё внутрь и вернулся.

— Меня Виктор зовут. Я тут с утра вообще, весь день на работе был, вот устраиваюсь.

— Антон Константинович. Вот моя дверь напротив. Вы заходите, как закончите.

— Но у меня ещё дел…

— Без но, без но. Я здесь не первый день, всё расскажу, что нужно, ещё и время сэкономите. А то в приложении этом воды много.

Аггеев беспомощно улыбнулся и закрыл дверь.

***

Я уже почти год здесь живу. Да какие три месяца максимум? Забудь сразу. Может, кого и возвращают, но не знаю таких. Ну может, если у кого знакомые высоко есть или знакомые знакомых. Если три месяца, то зачем бы им тогда уже третий лагерь-то строить? И это у вас ещё город не самый большой. Понятно, что палатку быстрее поставить, чем дом. Да и удобно здесь, пособие платят, если работать не можешь, как я. Не, школа моя цела осталась. Я просто не из города сам-то. Ага, из Большого Хочужа, десять километров отсюда. Ты так смотришь, будто я килОметров сказать должен был.

Смотришь-смотришь. А я так-то учителем астрономии всю жизнь. Ну как выпустился.

Смешно, ага. Это правда смешно. Но не век же под землёй будем. Может, и выберемся когда-нито.

У тебя-то утром всё рухнуло, как я понял? Ага, теперь у всех утром или под утро. У меня в полдень, я на уроке был. Из окна-то всё видел, побежали сразу. Там и дом-то небольшой был. Даже не дом, а то ли пансионат, то ли санаторий какой. И так-то он прямо в овраг пришёлся, у нас там овраг здоровый, вербой заросший весь, на дне Хочуж течёт, быстрый, дно песчаное, на перекатах голавль берёт на муху. Да, так вот весь пансионат этот в овраг-то и сложился.

А у меня дом сто метров от края, в него секция забора бетонная попала. Всмятку, конечно. Хорошо сам в школе был. Одни стены-то и остались, хоть и щитовые, слова доброго не стоят. Ну да у нас у всех щитовые, после переселения построенные. Вроде временные должны были быть, а потом — понятно.

Нет, переселение я не помню, не такой уж я старый-то. Уже здесь, внизу родился. Но тот энтузиазм застал ещё. Ща мы тут всё свернём, ща такое построим — наверху обосрутся завидовать. А потом всё как-то ык-мык, не выходит. Без солнца с полосами освещения этими оно, конечно, растёт, но не тот урожай, бледное всё, хилое. Хоть и спектр, говорят, не отличается и равномернее светит. А удобрений, ну сколько там примет, всё равно солнце нужно. Ну на жизнь хватает, а дальше что? По телевизору-то, конечно, до сих пор обгоним, наверстаем, улучшим, добьёмся, и всё в первом лице и множественном числе, как будто это они добиваться будут. Да и не смотрит уже никто телевизор этот даже у нас так-то, а у вас в городе и подавно.

Ладно, пустое. Давай ещё чайник включу. Тебе нормально чёрного на ночь? А, всё равно не спать? Ну смотри.

Так вот. Прибежали мы к оврагу, а там, конечно, месиво. Плитами речку перегородило, вода поднимается уже, деревья все переломаны. Под плитами стонут, матерятся, кто в сознании ещё. Верхние, говорят, потом писали, что мы детский санаторий разрушили, но я что-то сомневаюсь. Близко мы не подходили, конечно, но голоса там не детские были, нет, да и какие дети в ноябре в пансионате, учебный же год. И разошлись все, потому что понятно, что сейчас серые приедут. Они на такое быстро подскакивают, известное дело.

А мне куда деваться? Ну думаю за стенкой попрячусь, пережду. Они же завалы сначала разбирать будут, все знают. А темнеет рано. Часа четыре пережду, да и к вам в город подамся. У меня сестра тут-то, в лагерь не хотелось тогда совсем. Паспорт и карточка у меня с собой были, а без остального как-нибудь обойдусь. Знаю, что по статье до трёх общего режима за такое дают, но мне и в этот лагерь совсем-совсем не хотелось, говорю ж. Не люблю я на людях жить, общаги-то хватило. Вот я за стенкой скукожился, чтобы потеплее было, и сижу на корточках. А они в овраге что-то там громыхают и даже на слух понятно, что быстро у них всё получается, даже не разговаривают почти. Только шорох ритмичный и лязганье. А через полчаса, я уж пригрелся и вроде как засыпать стал, раз — стрёкот какой-то. Открываю глаза — а передо мной дрон висит и в лицо-то мне красным светит. Вот про них-то я забыл.