Он ещё сам не вполне понимал, что стало этой занозой — его относительная бездомность или стоны, которые он слышал сегодня из дыры на месте стены своей спальни.
***
Иногда утром остатки сна продолжали крутиться в её голове между зудящими сигналами будильника, иногда они просто становились песчинками в уголках глаз за несколько часов до рассвета, и тогда Наташа просто лежала, пряталась за веками от неизбежного начала нового дня. Иногда, как сегодня, сон продолжался на заднем плане сознания даже после того, как Наташа умывалась, и позволял досматривать себя, растворяясь только после первой утренней дозы кофеина. Свою первую чашку кофе Наташа готовила долго, пользуясь тем, что мама с каждым днём просыпалась всё позднее, привыкая ко сну, обживаясь в нём как в новой квартире.
Позже сегодня Наташа будет делать всё быстро, она будет перемещаться от кассы к кофемашине и потом обратно к кассе, используя минимально необходимое количество шагов и оптимальное количество усилий. Сейчас же она внимательно осмотрела жернова ручной кофемолки, почистила их кисточкой, засыпала девятнадцать граммов зёрен и начала ходить по кухне, вращая ручку кофемолки под шум чайника с термостатом, который нагревался до нужных 95 градусов. Потом Наташа вложила в воронку фильтр из пористой бумаги, промыла его горячей водой, открыла кофемолку, понюхала смолотый кофе, осталась довольна, засыпала кофе в фильтр и начала проливать его водой из чайника с длинным носиком. При этом она покачивалась, совершая круговые движения всем корпусом и держа руки неподвижно. Когда она ждала положенное время между доливом новых порций воды, она смотрела внутрь себя и улыбалась, убедившись, что сегодняшний сон ещё на месте. Чашку с готовым кофе Наташа поставила на две минуты у полуоткрытой створки окна, чтобы он остыл до нужной температуры. Сама же она пока выбросила фильтр, помыла воронку и почистила ещё раз кофемолку кисточкой.
Наташа не стала закрывать окно и теперь стояла, согревая нос в поднимавшемся от кофе тепле. Она смотрела на серый двор с чёрными кустами и белым налётом ночного инея. Наташа сделала первый глоток и сон закончился.
Елена Георгиевна, мама Наташи, проснулась от звука закрывающегося окна. Она могла спать всю ночь с включенным светом и под звуки шагов дочери, но утром её мог разбудить любой шум. Сознание её то зажигалось с дребезжанием, то снова гасло, как близкая к концу срока службы люминесцентная лампа. И точно так же, разогревшись, с почти слышимым щелчком, её мозг включился сразу в дневном режиме, без перехода через сумерки полусна, как у дочери. Елена Георгиевна сразу во всей полноте и цельности осознала своё положение в пространстве (спальня на третьем этаже дома, жёлтые обои в тонкую белую полоску, голубые шторы, односпальная кровать, в меру жёсткий матрас, тёплая и влажная после сна подушка, тело, напротив, высохшее, промытое болезнью до белизны как дерево на песчаном берегу моря) и времени (шестьдесят три года, зима или осень, это уже без разницы, когда не выходишь на улицу). Она попробовала перевернуть подушку на прохладную сторону, но не смогла достаточно подняться.
— Наташа!
— Да, мам, иду! — вслух и «Ох, бля, началось» — беззвучно губами в пустую чашку.
Наташа переворачивает подушку, снимает тяжёлый, наполненный ночной мочой подгузник, старается не морщиться. Наташа вытирает влажными салфетками, стараясь не называть даже про себя словами то, что вытирает. Наташа надевает маме новый подгузник, моет руки, варит овсянку, заваривает чай цвета той же ночной мочи. Наташа кормит маму с ложки, пять раз переливает чай из чашки в чашку, чтобы он остыл. Наташа подносит чай, наклоняет чашку, вытирает маме подбородок. Наташа говорит: «Да, мам», и Наташа говорит: «Нормально, мам», и Наташа говорит: «Куплю», и Наташа говорит: «Я как следует отвечаю», и Наташа говорит: «Вечером постригу, опаздываю уже». Наташа моет посуду, ставит её в сушку над раковиной, закрывает дверцу сушки, бьёт её головой. «Стрихнин, — снова беззвучно, не отрывая лба от дверцы. — Подушка». Две слезы окончательно смывают песок сна.
— Мам, я убежала, всё.
Наташа захлопнула за собой дверь, подумала секунду и закрыла на два оборота нижний замок. Вообще до кофейни можно было дойти за двадцать минут, но сегодня она решила дождаться автобуса, спрятавшись от бесчеловечно холодного ветра за прозрачным экраном остановки. В салоне автобуса было всего семь человек, поэтому получилось занять место прямо над печкой. Сухой горячий воздух попадал в промежуток между краем джинсов и кроссовками и поднимался, приятно шевеля волоски на холодной покрасневшей коже. Наташа достала телефон и открыла мессенджер.
«Здравствуй, Никита! Не хочешь ли ты зайти к твоей маме?»
Серая галочка сменилась двумя голубыми почти мгновенно.
«Может, ты хочешь поговорить с твоей мамой?»
«Позвонить там, например? Ещё что?»
Автобус отъехал от предпоследней остановки.
«Ок, поняла».
Рольставни, как всегда в холодный день, замерли на половине пути. И, как всегда в холодный день, Наташе пришлось подталкивать их левой рукой, не отрывая при этом правой от ключа, который был вставлен в механизм открытия у самого порога. Как всегда в этот момент она произнесла про себя слово «сажень» и улыбнулась его неуместности. И снова как всегда рольставни поддались и продолжили сматываться, иногда потрескивая, как угольки в камине в холодный день.
Наташа вошла в светло-серый куб кофейни, щёлкнула выключателем и сделала его белым. Она повесила в шкаф одежду, выровняла стулья, проверила кофемашину, протёрла микрофиброй все её никелированные поверхности, достала из холодильника все виды молока, довольно осмотрелась, села на стул за стойкой. Через пять минут прокручивания ленты у дверей кофейни остановился матово-чёрный «Ситроен», похожий цветом и формой на шарик из тапиоки. Наташа придержала дверь, пока доставщик из пекарни заносил внутрь накрытые бумажными полотенцами подносы. Она сжалась от проникшего холода, повернула по часовой стрелке на полтора деления термостат на батарее и надела одноразовые перчатки.
Сначала она сняла полотенца с круассанов, которые уже заполнили запахом тёплого сливочного масла не только кофейню, но и тротуар около неё. Наташа брала каждый круассан двумя руками, оценивала его округлую изогнутость, шоколадный глянец, многостраничные пергаментные слои по краям, перекладывала на витрину с подноса. Когда треть витрины превратилась в лежбище маленьких, упитанных огненно-коричневых тюленей, довольно изогнувшихся на солнце, Наташа перешла к улиткам с корицей. Она старалась разложить их так, чтобы спираль одной продолжалась в водовороте другой, образуя на витрине волнистый меандр. Третий и последний поднос был заполнен терракотовыми черепицами пан-о-шоколя. С ними Наташа справилась быстрее всего, их прямоугольная форма сама задавала порядок, каждая из них уже содержала в себе будущее строение целиком.
Наташа убрала подносы и перчатки, пошла открыть ставни на окне во всю стену и отпереть дверь. Вдруг на половине пути от прилавка ей захотелось зажмуриться и прокрутиться на одной ноге. Она взглянула на дверь, подняла руки и два раза провернулась на носке левого кроссовка.
***
— Аггеев, ты с нами жрать или опять сычевать будешь? — Олег встал и потянулся.
— Не-не. Мне доделать надо, а то потом не вспомню уже.
— Хозяин — барин.
Аггеев остался один в комнате, подвигал ещё немного мышку и подкатился на кресле к окну. Он несколько минут переключался между приложениями в телефоне, иногда выглядывая на улицу. После этого встал, покрутил в руках шапку и оставил её в шкафу.
К полудню на улице потеплело и Аггеев сразу же расстегнул куртку. Он оценивающе посмотрел направо, куда ушли все, и повернул налево. В ближайшее кафе он даже не заглядывал, оно надоело ему ещё в первые полгода и все попытки, которые он делал после этого примерно раза четыре, с периодом от месяца до двух, приводили только к изжоге или просто сожалению. Можно было что-то купить в супермаркете и съесть на работе, но возвращаться с улицы пока не хотелось. Аггеев прошёл мимо пары мест, оценивая количество народу внутри и процент знакомых лиц среди них. Дальше начинался ряд многоэтажек, на первых этажах которых были только пивные разливайки (рано), парикмахерские, салоны красоты и магазины зоотоваров (жесткошёрстная такса Аггеева, Франц Фердинанд по документам, Эфэф для всех, умерла три года назад, к концу жизни поседев усами и бородой, но не утратив громкости. С тех пор Аггеев старался даже не смотреть в сторону зоомагазинов).
Аггеев взглянул в сторону перекрёстка, увидел трёхзначное красное число на светофоре и свернул в переулки. Ему помнилось, что возле пруда было проклятое место, в котором суши сменяли тако, лапша — суши, но большую часть времени окна были просто закрашены или заклеены бумагой, чтобы скрыть запустение внутри. Последний раз он был там довольно давно, за это время вполне могло наконец открыться и что-то интересное.
На логотипе кофейни был коричневый киви, погрузивший нос в белую округлую чашку. Птица разделяла собой первый и второй слог названия. Аггеев улыбнулся тому, как чашка похожа формой на киви, и обе они напоминают яйцо.
Аггеев перешагнул через взломавший асфальт корень платана и проскользнул в стеклянную дверь. У витрины он замялся. Пустой круассан был странным выбором для обеда, а третий кофе за день обещал не только несколько приятных минут тахикардии, но и куда менее приятную неспособность заснуть до середины ночи. Но искать что-то другое было уже поздно.
— Двойной эспрессо, круассан, и, и ... всё. — Аггеев сам не понял, что заставило его заказать не привычный для него флэт-уайт, но его обед становился всё более странным.
Бариста в футболке цвета тёмной сирени и с единственной светлой прядью среди розовых волос улыбнулась ему. Такую улыбку никогда бы не увидел посетитель, заказывающий кофе с молоком после 11 утра, и тут Аггеев начал понимать свою склонность к безрассудным и опасным решениям.
Аггеев получил свой заказ, стараясь одновременно не выходить за рамки приемлемой социальной дистанции и определить цвет глаз бариста. Но она отдала ему чашку и круассан, глядя куда-то над его плечом.
«Голубой, кажется. Или это стереотип на светлые волосы. Или светлые волосы так же крашеные, как и розовые».
Из угла, в котором сидел Аггеев, было видно всё небольшое белое пространство. Сначала он пытался одновременно пить кофе и думать о том, что нужно купить для лагеря, но уже на третьем посетителе сдался и начал прислушиваться.
— Здрасьть! А можно капучино? — барная стойка, у которой он оказался ещё до того, как дверь начала закрываться, доходила этому гостю до груди
— Здравствуйте! Вы первый раз у нас? Принесите мне записку от родителей, что вам можно кофе, такие правила кафе, извините. Пока могу вам предложить просто молоко или какао. — Аггеев заметил как бариста опять смотрела немного в сторону на оцарапанное ухо посетителя.
— Тогда какао. С собой, пожалуйста. — восьмилетний посетитель получил свой стакан, расплатился и вышел на улицу.
Аггеев улыбнулся в чашку.
— Наташа, можно мы тебя обнимем? — три следующих посетительницы, которым уже не нужны были записки, взяли свои заказы и не торопились уходить.
Бариста засмеялась, вышла из-за стойки и обняла их.
— Скачите уже!
Но не успела она вернуться, как ей снова пришлось подойти и помочь посетителю с двумя пакетами, который пытался ногой в синем резиновом сапоге с белопарусной яхтой отковырнуть тяжёлую дверь.
— Ай! Не хватает на улитку. Ну только эспрессо дайте.
— Возьмите из банки с чаевыми и садитесь, я принесу.
— Спасибо!
Следующим вошёл худощавый мужчина в сером плаще. Он сутулился и шмыгал носом, как простуженный марабу.
— Чо-т скучно у вас, — проскрипел он, поводя клювом из стороны в сторону. — А начисли-ка мне, красавица, капуч, как обычно, да погорячее.
— Добрый день. Я не помню вас, здесь раньше другое кафе было, возможно, вы там были постоянным...
— Ой-ой-ой. Чо выделываешьси? Капуч мне, грю, большой с корицей заделай. Большой и погорячее!
Наташа пробила чек, отсчитала сдачу и повернулась к кофемашине.
— Во-о-о. И пошевеливай попкой-то! Не час тя ждать. Ай, молодца, — марабу хлюпнул носом. — Ай, от души.
Он обхватил пальцами запястье руки, поставившей картонный стакан на прилавок.
— Оставь номерок, красавица. Отдохнём красиво. Я, знаешь, как отдыхать умею? У-у-у-у!
— Если вы. Ещё хоть раз. Здесь появитесь. — Наташа по одному отлепляла от руки его пальцы. — Я вам вылущу ложкой ваш глаз. И вставлю в жопу. — Она улыбнулась. — У меня батя поросят резал, а я, малая, ему помогала.
— Ёбнутая. Пиздец ебанутая, — мужчина попятился, нащупал ручку двери и чуть не упал с порога.
Наташа вылила капучино в раковину и выбросила стакан.
Аггеев, начавший было приподниматься, снова опустился на стул. Стараясь не морщиться, он проглотил дошедшие до комнатной температуры остатки кофе и двинулся к стойке в тот самый момент, когда Наташа начала отворачиваться. Аггеев замер у стойки, глядя в спину Наташи и оценивая уместность разговора. Он сбросил монеты в банку с чаевыми, она протирала рожки кофемашины и только кивнула в ответ на его предпрощальное “Спасибо”.
В офис Аггеев вернулся последним и отгородился от всех монитором, считая, что сегодня уж точно не обязательно демонстрировать дружелюбие и участвовать в общих разговорах. Он пытался снова включиться в проект, но видел только разрозненные линии и пыль на экране.
— Слушай, Олег, — Аггеев присел на край стола. Послеобеденная лень к четырём часам достигла своего пика. Миша с Леной ушли в переговорку и тишина в комнате почти не прерывалась кликами мышки и глухим звуком нажатия клавиш. — Оторвись от монитора, всё равно ничего не сделаешь больше сегодня.
— А? — Олег как будто проснулся. Он закинул руки за голову, открывая потемневшие подмышки клетчатой рубашки и посмотрел на Аггеева через круглые очки. Аггееву казалось, что Олег специально надевает на себя образ советского инженера из фильмов, которые никто из них не видел.