***

Павел подходит к своему подъезду. На двери висит объявление "Предпразничное жидкостное и сладкое обеспечение женского населения будет осуществляться в помещении ЖЭАППС с 12:30 до 15:45". Павел открывает дверь, заходит в лифт, который ждёт его на первом этаже, нажимает нужную кнопку, дожидается пока лифт закроется, прислоняется спиной к боковой стенке и закрывает глаза. Павлу хочется выть. Когда двери лифта распахиваются, Павел напоследок смотрит в глазок камеры наблюдения и выходит.

Глава X

Аггеев подравнял ногой расставленную у двери обувь. Кроссовки и ботинки уже почти заполонили небольшой закуток, который по укоренившейся в детстве привычке он всё равно называл про себя прихожей. "А ещё ведь на съёмной сколько осталось" — подумал он. — "Да, может, и ладно. Скажу хозяевам, чтобы всё выбросили или вообще заблокирую, пусть что хотят делают. В лагере нормально прожил, так и здесь обрасту вещами." За пару секунд до этого Аггеев кинул ключи в стоящую на подзеркальнике латунную тарелочку, которую он завёл специально для того, чтобы она говорила ему звоном — "Ты дома, это твой дом, ты вернулся, тебе никуда не надо больше идти". А ещё за пару секунд до этого примерно то же самое сообщил ему бархатистым, с солидным растягиванием согласных щ-щ-щёлканьем дверной замок.

Закончив с обувью, Аггеев прошёл на кухню, где на на столе и рядом с ним стояли бумажные пакеты из доставки. Он не стал их разбирать сразу же, а решил сначала сходить за вином, которое не могли доставить. Шоппер с этим самым вином он сейчас перевесил с плеча на спинку стула. Могло показаться, что в сортировке содержимого пакетов не было системы — что-то, стоявшее в магазине на обычных полках, он убирал в холодильник, что-то, наоборот, оставлял на поверхности. На самом деле, по дороге домой Аггеев уже точно решил, что в какой последовательности и куда он будет ставить. Забыл он лишь про бутылку бальзамического уксуса и сейчас осматривал верхние шкафы, решая, куда логичнее было бы её пристроить. В углу над шкафами из стены торчал пустой кронштейн и несколько проводов. "А блин! Точно, установщики должны же с камерами прийти. А хотя они обещали с утра, так что уже не сегодня, видимо. Ну и ладно. Хорошо, что удалось с СБ согласовать, чтобы от работы второй комплект не ставили, а использовали совместно с. Удобно."

На одном уровне с кронштейном висели часы, по оценке Аггеева, времени было ещё достаточно. Это были не единственные часы на кухне. Между планетарным миксером и электрическим чайником того нежно-зелёного цвета, который почему-то называется мятным, стоял таймер для варки яиц в форме, натурально, яйца и таймер для всего остального в форме, почему-то, помидора. Аггеев вернулся с балкона, складывая опустевший шопер, и осмотрел кухню, прикидывая, куда может влезть хотя бы небольшой, на три полки, холодильник для вина. Отложив эту мысль на потом, он открыл ящик, в котором кроме уже начавших копиться палочек для еды (их почему-то клали всегда по две пары к любому заказу) лежали: два ножа для пиццы, штопор, меццалуна, кухонные ножницы, ситечко для чая в упаковке, ситечко для чая без упаковки, бутылочная пробка и, наконец, ножи, за которыми Аггеев сюда и полез.

Он взял деревянную доску и совсем уж было принялся за дело, но взглянул в окно на мышино-серый день, выкрутил освещение на максимум и попросил колонку включить байле-фанк, создавая лето хотя бы у себя на кухне. Теперь он был готов и начал готовить. На самом деле, основная часть готовки заключалась в том, что он нарезал моцареллу, плотные, почти без жидкости, помидоры, выкладывал из банки оливки, заворачивал кусочки дыни в прозрачные листы пршута, выкладывал приготовленный с утра и остывший в холодильнике паштет и добавлял к нему варенье из зелёного инжира. При этом он с улыбкой и запрятанной глубоко внутрь гадливостью вспоминал майонезные салаты, обычные в доме родителей, весь этот облепленный крошками желтка зелёный горошек, пахнущую песком склизкую картошку в мундире, все эти рыхлые крабовые палочки и бесконечный лук. Рассматривая глянцевитый треугольник горгонзолы, в котором небесно-голубые прожилки словно сползлись к центру от краёв, Аггеев был доволен собой.

Он взглянул ещё раз на часы, включил духовку, затянул тарелки плёнкой и убрал их в холодильник. После этого достал из тёплого шкафа уже достаточно расстоявшиеся багеты, выложил их на лист для выпечки, сделал на каждом пять надрезов канцелярским ножом, который держал в кухне специально для этого, и отправил их выпекаться. Аггеев подошёл к доходящему до пола панорамному окну и посмотрел вниз. Дом был новый и стоял на самом краю города, дальше начиналось поле, на котором было только несколько лесополос и стройка, не дошедшая пока даже до стадии котлована. Поэтому Аггеев и не собирался вешать здесь шторы и, при желании, мог бы ходить и вовсе голышом. Сейчас же он заканчивал раскатывать и застёгивать рукава рубашки. После переезда он стал ходить в рубашке и брюках даже у себя, оставив домашние растянутые треники и футболки с пятнами там же, где майонезные салаты и такие украшения стола, как, например, дельфины из бананов.

***

Павел рассматривал своё отражение, думая, стоить ли убрать недобритый островок щетины на подбородке. Сейчас в сочетании с прожжённым паяльником домашним свитером, в котором он ходил, когда отопление едва работало, как например сейчас, эта неаккуратность выглядела нормально. Понятно, что прежде чем идти к Аггееву надо будет переодеться (вот та рубашка с голубыми пейсли и те брюки пойдут, вроде ничего и гладить не надо), но, с другой стороны, кто там будет и какая разница, что они о нём подумают, да и не заметит никто, да и вообще лишь бы пораньше разошлись. И, так ничем и не закончив торг с собой, Павел в качестве компромисса решил не бриться заново, а просто скребнуть ещё раз точечно, потому что и так сойдёт.

Позже, когда он уже собирался выходить (как обычно, раньше, чем нужно, даже с учётом того, что он хотел пойти пешком, чтобы по дороге ещё раз окончательно всё продумать) к нему, с телефоном в руке, подошла Змейка.

— Пап, вот, ты забыл.

Павел, в куртке и одном ботинке, присел так, чтобы быть на одном уровне с её лицом (и, так уж получилось, поближе к телефону).

— Я без него пойду. Что-то слишком часто я на него отвлекаюсь в последнее время. Ну и там люди будут, будет с кем поговорить.

— Какие люди?

— Сам не знаю, вот и посмотрю. Маш! — Крикнул Павел в глубь квартиры, — Если что, звони тогда на номер Аггеева. Ну или пиши там.

Маша вышла из комнаты, держа в руке один наушник.

— Ага. Код разблокировки такой же?

— Да, — Павел улыбнулся, — Такой же никакой. Я побежал.

— Ох. Когда-нибудь ты научишься, что приходить вовремя это слишком рано, но...

— Не сегодня, — хором закончили они фразу.

Павел обнял и поцеловал всех, кого смог, сунулся в комнату, махнул Бобру, закрыл за собой дверь и спустился по лестнице на улицу.

Он посмотрел дорогу перед выходом и понимал, что ему нужно было выйти на окраину центра, пройти до центра окраины и вот дальше он уже смутно помнил, но наверняка же можно будет спросить дорогу. Павел не помнил, когда последний раз спрашивал дорогу, но, судя по тому, что дорогу постоянно спрашивали у него, особенно когда он был в наушниках и куда-то торопился, эта практика всё ещё считалась нормальной, хотя у каждого была в телефоне карта. Он уцепился за эту мысль и стал представлять себе цепочку рассуждений, которая может привести к решению спросить у кого-то дорогу, вместо того, чтобы посмотреть её самому. Параллельно он понимал, что думает об этом, лишь бы не думать о том, о чём он решил ещё раз поразмышлять по дороге и ради чего, собственно, он и пошёл пешком. Да и то сказать, если бы это было так легко, то он смог бы обдумать это раньше, а не тянуть до последнего.

И вот, проходя мимо школы, мимо своей школы, мимо школы, в которой, как он надеялся, будут учиться и его дети, он вспомнил, как пошёл в первый класс. И, хоть это и было уже больше двух десятков лет назад, он и сейчас мог почувствовать, как непривычно жмут узкие после лета новые ботинки и как постоянно соскальзывают с запястья на ладонь жёсткие манжеты белой рубашки с так и не разглаженной магазинной складкой, мог услышать прерываемый треском голос директора из старых чёрных колонок и унюхать запах свежей выпечки и подгоревшего молока, который накрыл их, когда они неровным качающимся подобием колонны вошли в здание через дверь около столовой. На самом же деле, ему нужно было думать сейчас про то, как построить диалог с Аггеевым, какие развилки могут его ждать в этом разговоре, как сделать так, чтобы убедить его, потому что для того, чтобы сделать задуманное, их должно быть как минимум двое. По хорошему же, стоило бы подумать и о том, насколько он сам убеждён в правильности своего решения, потому что на некоторых будущих развилках разговора это окажется важным.

А потом, переходя четырёхполосное кольцо, которое отделяло то, что он считал центром, от того, что он считал окраиной, Павел подумал, что странно, как так получается, что дома сверху никогда не падают на большие дороги, ведь ночью это должно быть довольно безопасно. И ещё он подумал, что очень редко, гораздо реже, чем жилые дома, с поверхности падают технические строения, вроде цехов, подстанций, котельных, электрических опор, эстакад. Хотя, по-хорошему, технические же детали нужно было обдумать ему самому, но он не мог вытянуть нужную мысль, лишь изредка он подцеплял её краешек, говорил вслух что-то вроде "синхронизация" или "радиус действия", но, будто испуганная этими звуками, мысль срывалась и уходила в глубину сознания, оставляя после себя только чешуйки тревоги за непродуктивно потраченное время.

***

Автобус не подъехал к остановке, а подошёл, как мог бы подойти к причалу колёсный пароход. Он будто бы на волнах покачивался не только на выбоинах, но и на ровном асфальте между ними, как плицами шлёпал лысыми шинами по лужам, издавал утробные сглатывающие звуки, словно собирая пар для свистка, и, в довершение сходства, дымил так, будто вместо дизельного двигателя в его корме была установлена машина, в которую лопатами подбрасывали крупные куски угля такие же чёрные и блестящие от пота кочегары. Виталий забрался в салон, ухватившись за покрытый изрезанным пластиком поручень. При этом он припадал на левую ногу, покряхтывал и бурчал себе под нос что-то вроде "Деградация" и "Довели страну ироды". Забравшись на верхнюю ступеньку, он осмотрелся, увидел несколько свободных мест, разочарованно вздохнул и опустился на ближайшее, немного при этом бортанув занимавшего половину соседнего кресла очкарика постоянно хлюпавшего носом. Автобус закрыл двери, одна из которых при этом заела, взвыл двигателем так, будто там бросали уголь не кочегары в топку, а черти под котлы грешников, дал залп выхлопной трубой и с облегчением отчалил прямо в лужу. Виталий покачнулся, прижав очкарика ещё больше и пробормотал себе под нос: "Бздит и серит на ходу. Куды всё котится?"

Сегодня Виталий решил ехать из лагеря в город на автобусе, а не вызывать, как обычно такси. И, чтобы как-то развлечь себя в дороге, решил представить себе, что он бабка, едущая куда-то в час пик, только чтобы потом поехать обратно. Виталий, конечно, немного страдал от того, что уже было ближе к вечеру и час пик закончился, но сильнее страдал его сосед-очкарик, которого Виталий вжимал в стенку при каждом наклоне автобуса в нужную сторону. Сам Виталий при этом причмокивал и качал головой при каждом резком (а других вариантов у этого автобуса, казалось, не было) торможении и ускорении, кряхтел на колдобинах и находил особое удовольствие в подборе нужного тона для каждого неодобрительного звука. Когда ему удавалось особенно удачно найти нужную тональность голоса, который можно было бы назвать скрипо-альт или несмазано-сопрано, он улыбался про себя и ещё больше нахмуривался.

За окном, когда удавалось что-то разглядеть сквозь брызги грязи, были видны уходящие от шоссе в поля грунтовые дороги и колеи с пойманным в отпечатки тракторных протекторов дождём. Они перекрещивались, напоминая Виталию нитки на пробковой доске. Только если контуры дорог терялись, размазывались в коричневом суглинке, план Виталия, прочерченный этими нитками, существовал теперь у него в голове, чёткий, прозрачный и острый, как края льдинок в прихваченной ночным заморозком луже.

Пока Виталий крутил в голове план, рассматривая его со всех сторон и в который раз отмечая его слабые места (на это время он даже перестал кряхтеть и ругаться под нос), автобус въехал на окраину города. Виталию и нужно было на окраину, но противоположную, поэтому он, переваливаясь, выкатился в открывшиеся двери, и стал высматривать проход к нужной остановке. Параллельно он пытался отскрести грязь с рукава куртки немаркого цвета, позволявшего ему слиться с толпой. Здесь, между бетонными коробками строительного и оптового продуктового рынков, каждый из которых был обсажен разномастными вывесками, толпа была даже сейчас. Пробираясь между людей, Виталий чуть было не назвал мужчину с двумя баулами "внучек", хотя тот годился ему если не в отцы, то хотя бы в братья, причём не только по возрасту, но и по степени опухшести лица.

Впрочем, на остановке Виталий немного вышел из роли и не стал дожидаться бесплатного автобуса, а сел в маршрутку. Он даже немного поругал себя за это, но сейчас было уже важно доехать как можно раньше, чтобы успеть поговорить с Аггеевым до того, как все соберутся. Разумеется, он понимал, что вовремя никто и не придёт, но и разговор предстоял нелёгкий

Из окна маршрутки Виталий заметил у входа в магазин с женским именем двух мужчин такого, ещё встречавшегося на окраинах, вдоль которых и ехала маршрутка, вида, что мысль его соскочила на размышления, а, вернее сказать, расчёты доли, которую надо будет уделить Далмошу и братьям Каныга, чтобы реализовать его прекрасный план. Но, как только чёрные кожаные куртки и кирпичные челюсти остались позади, он спохватился, что слишком уж выпал из роли и начал про себя рассуждать о ценах на яйца, потому что дорога стала приличной и ворчать на колдобины уже не получалось.