***

И вот выходит Павел из магазина и поворачивает за угол, ему же ведь нужно теперь пересечь весь квартал по диагонали, поэтому и углубляется Павел во дворы. Ну, вернее, пока не углубляется, а идёт вдоль глухой стены, с другой стороны которой стоят холодильники с молоком. И смотрит при этом Павел по сторонам, потому что обе руки у него заняты пакетами, в одном из которых ещё и консервы довольно-таки увесистые. И раз уж обе руки его пакетами заняты, то не может он поминутно доставать из кармана телефон и проверять такие уж важные уведомления, которые вибрируют и не могут потерпеть до дома. Но раз уж пакетами заняты у Павла обе руки, то приходится ему терпеть до дома, как и уведомлениям. И раз уж смотрит Павел по сторонам, то замечает он, например, как в арке дома, за которым, собственно, начинаются дворы, играют мячом двое. Двое эти, на вид только недавно добавили вторую цифру к своему возрасту. И делают эти двое следующее: они бьют мячом об одну стену арки и отмечают, у кого тот после отскока остановится ближе к противоположной стене. После этого выигравший выдаёт проигравшему щелбан. Кроме этих двоих в арке есть ещё и третий, возраст которого не то, что двузначный, а может быть показан на пальцах одной рукой. Этого третьего не берут в игру, возможно не считая его достойным соперником, а, возможно, не желая выдавать ему тот самый щелбан. Поэтому этот третий, немного в стороне от этих двух, так же, как они, разбегается и так же бьёт ногой, но по воображаемому мячу. Так что, с точки зрения Павла, бьёт он просто по воздуху. И видно, что процесс этому третьему интереснее результата, потому что щелбаны по воображаемому лбу он не пробивает. И когда Павел проходит через арку, то игра с реальным мячом останавливается, а вот второму мячу он не помеха. И Павел в первый раз с утра улыбается. И Павел проходит через арку и наконец оказывается во дворе, где его встречает грустный мандёж голубей в лужах и заливистый пиздёж воробьёв, которые так наполнили собой куст сирени, что кажется, будто щебечут сами ветки. Павел пересекает этот двор по диагонали, не отклоняясь от своего маршрута, стараясь выбирать такие проходы между машин, в которые может пройти человек с двумя пакетами в руках, особенно если у этого человека в одном пакеты лежат консервы. В самом центре двора стоит металлический столб, а вернее сказать, просто труба с антеннами сотовой связи. На этой трубе Павел видит объявление о пропаже собаки, объявление напечатано на цветном принтере, убрано в файл от дождя, в самом объявлении подробно описана пропавшая собака, но нет её фотографии. Павел на секунду думает, что, может, и понимает собаку, сбежавшую от хозяев, у которых нет ни одной её фотографии. И вот это, как ни странно, самая светлая мысль Павла, если считать с момента его выхода из дома. В следующий двор Павел попадает через проход между двумя домами, такой узкий, что разойтись в нём два человека с пакетами из магазина могут только если каждый из них уберёт левую руку за спину. Павел смотрит вверх и думает, что если сюда что-то упадёт сверху (ага, он так и думает “что-то”, хотя прекрасно знает, “что” это может быть и кто может быть в этом “чём”), то рухнут сразу оба дома и жертв будет в два раза больше. На самом деле, конечно, их будет больше в полтора раза, если предположить, что сверху падает такой же дом, как и те, между которыми сейчас проходит Павел. И Павел проходит между этими двумя домами, через узкий проход и через свои мысли. И внезапно он попадает в запах жареной рыбы. Вернее сказать, попадает-то он, конечно, во двор, но двор при этом заполнен запахом так, что становится сразу понятно, что появился тот не из какого-то окна квартиры, потому что ни в одну квартиру не влезет так много людей, чтобы понадобилось жарить столько рыбы. Скорее всего, выходит этот запах из гудящей неподалёку от прохода вытяжки кулинарии на первом нежилом этаже дома, за спину которому заходит сейчас Павел. Удивительно лишь, что он не почувствовал этот запах заранее, ещё в прошлом дворе, такой уж он суровый. Может быть дело в удачной розе ветров, а может быть в том, что концентрация этого запаха резко повысилась и пробила какую-то границу чувствительности носа Павла. Одновременно с этим резко повысилось и его раздражение от вибрирующего в кармане телефона. И вот Павел подходит к скамейке, ставит на неё пакеты (скамейка немного мокрая, но это ничего), достаёт телефон, сдвигает вниз шторку уведомлений, смотрит на них со смешанными чувствами любви и ненависти (причём смешаны они не как горох и чечевица у Золушки, и даже не как просо и маковые зёрна, а как синяя и жёлтая краски в зелёной), смахивает их вбок и включает на телефоне полётный режим, в общем-то нужный здесь, в подземной полости только на такой случай. “Нет меня”, — антикартезиански думает про себя Павел, но дальше эту мысль не развивает, а подхватывает свои сумы и продолжает движение в сторону магазина. На следующей скамейке сидит дед, у которого, может, и нет внуков, но есть седая борода, поэтому Павел для себя обозначает его как деда. Рядом с ним, всеми четырьмя лапами на скамейке сидит небольшой пёс с такой же окладистой белой бородой, которая превращает его голову в шар созревшего одуванчика. Дед шёпотом отчитывает пса и вынимает у того из шерсти круглого лица мелкие колючки сухой череды. Павел думает, что уж у деда наверняка есть фотографии этого пса и много их. И ещё Павел думает, что дед и пёс имеют неплохие шансы умереть в один день, потому что пёс выглядит довольно молодым, а дед так наоборот. И ещё Павел думает, что очень уж много сегодня мыслей о смерти и что надо уже и расслабиться и забить и неплохо было бы посмотреть в телефон, но руки заняты, а телефон он только что сам переключил на самолётный режим. Около выезда из двора стоят два подростка с самокатом. Один из них показывает другому на забитые мокрой грязью колёса и говорит: "Понятно, почему он не едет, он этой заэтовывается". Второй смотрит на самокат так, будто хотел бы сдвинуть шапку и почесать в затылке, но этого жеста нет в его репертуаре, да и стал бы он носить шапку весной. В следующем (предпоследнем что ли) дворе Павел видит хоккейную коробку. Эта коробка ему известна, они с Бобром иногда ходят сюда, когда занята ближайшая к дому. Сейчас эта коробка находится в середине превращения из хоккейной в баскетбольную. Большая часть резинового покрытия не только оттаяла, но уже и успела высохнуть. Островки крупитчатого дроблёного льда остались только под самыми кольцами и когда мяч случайно попадает в них, то не отскакивает, а недовольно шипит и остаётся лежать. Это, впрочем, не мешает примерно пяти маломерным баскетболистам, они поднимают мяч и продолжают ведение. Через двор нельзя найти напрямую, грязь на диагональной тропинке раскисла и превратилась, ну, собственно, в грязь. Газон же возле тропинки так густо усеян первоцветами собачьих какашек, что Павлу даже думать не хочется о том, чтобы использовать его для прохода, и он влачится по прямоугольнику двора, обходя его по периметру. Узкий тротуар кое-где чуть ли не наполовину перегорожен бамперами припаркованных машин, поэтому Павлу всё время приходится поворачиваться, уклоняться, откачиваться в сторону, подменять ногу для следующего шага, надеяться что никто не пойдёт ему навстречу, перепрыгивать через лужи с отягощением в виде двух пакетов (да ещё и с консервами) в руках. Поэтому он с облегчением вздыхает, когда тротуар разрывает площадка у подъезда, на которую машины не могут попасть из-за вмурованных в дорогу жёлтых бетонных полусфер, которые могли быть похожими на шляпки гигантских грибов, пробившихся через асфальт, демонстрируя силу природы, которая превосходит все попытки человека её укротить, но похожи они только на полусферы, сделанные из бетона и покрашенные жёлтой краской для лучшей видимости или просто потому что так положено по ГОСТу. Возле приоткрытой железной двери подъезда стоит женщина младшего пенсионного возраста. Одной рукой она придерживает дверь, другой же пытается завести, а уже, пожалуй что, и затащить в подъезд мальчика лет пяти, который упирается и ещё пока не плачет, но, как раз когда мимо проходит Павел, говорит "Я не хочу идти домой! Там одно зло!" Павел на долю секунды приостанавливается, но потом решает, что ему это послышалось или это его мысли вывернулись наружу, потому что домой ему как раз хочется, а зло как раз в том месте, откуда он домой идёт. И нет, это не супермаркет, в котором не было печенья, а был лишь придирчивый к огурцам Смирнов-Василенко. И Павел продолжает запихивать мысли о работе куда-то туда, подальше, как будто пытается он уложить в чемодан вещи, которые туда не заведомо не влезут. И вот уже он было совсем всё упихал, уже даже начал застёгивать на чемодане молнию, а услышал слова у подъезда и начинай всё сначала, опять всё нараспашку и лезет оттуда такое, что лучше и не смотреть, ой-ой-ой что такое оттуда лезет. Но может ли Павел точно сказать, в какой момент он понял, чем занимается на работе (не то, чтобы он не понимал этого раньше, но вот так, до тошноты, до рези отчётливо - нет, не понимал)? Может быть это произошло только что, когда он увидел, как баскетбольный мяч застревает в полурастаявшем сугробе? Или чуть раньше, когда круглолицый пёс расставался с семенами, которые он нацеплял? Или в том узком проходе между домами, из которого он вышел в запах жареной рыбы? Даже сам Павел не может ответить на этот вопрос. Вот если бы кто-то всезнающий, умеющий читать мысли Павла, их фиксировал, то он мог бы помочь распутать эту загадку, такого кого-то нет, поэтому Павел так никогда и не узнает, в какой момент он изменился. Не знает он пока и что нужно с этим делать и что он делать будет, а это обычно разные вещи. Пока ему надо купить печенье и он, миновав периметр предпоследнего двора, входит в двор последний. Последний двор не вполне даже и двор. Это полузамкнутое пространство между углами домов, отделённое от проспекта рядом тополей. Они пока ещё даже не начали покрываться листьями, но уже копят в себе злорадство, которое выпустят в июне белыми обрывками пуха. Над тополями уже начали свой вечерний воздушный бой серые вороны. Они гоняются друг за другом, пикируют, уклоняются, стараются занять позицию выше других, иногда устают и садятся на когда-то прозрачный козырёк над дверью магазина. Этот магазин, который все называют “Лимонад” по наполовину выцветшей и никогда не менявшейся рекламе лимонада на стене, на самом деле называется то ли “Инга”, если верить незаметной вывеске между дверью и козырьком с воронами, то ли вообще ООО “Союз Преподобного Алипия Столпника”, как это печатается на чеках. Павел входит в магазин и меньше чем через минуту выходит обратно. По его умеренно довольному лицу можно понять, что один из пакетов стал немного тяжелее. Он пересекает ряд тополей по микродорожке из четырёх квадратных бетонных плиток, выходит на тротуар проспекта, поворачивается спиной и начинает идти в сторону дома.

Павел знает, что через несколько минут он подойдёт к своему подъезду.

***

Перехватит оба пакета в левую руку, достанет из кармана связку ключей, приложит к замку пластиковый кругляшок, похожий на сиденье унитаза, откроет дверь и войдёт в подъезд. Вызовет лифт, поднимется на свой этаж. Зайдёт домой, избавится наконец от пакетов, поставит их на пол, один пакет (скорее всего тот, что с консервами) будет стремиться упасть на бок и придётся искать такое положение у стены, чтобы он стоял ровно. Пока Павел будет пристраивать пакет, из глубины квартиры (хотя какая там глубина — две комнаты и кухня, да и те небольшие) появятся Маша, Бобр и Змейка. И кто-то потащит пакеты на кухню, кто-то будет обнимать, кто-то спрашивать и, не дожидаясь ответа, спрашивать снова. Потом, пока на кухне будут открываться и закрываться дверцы шкафов и холодильника, Павел переоденется в домашнее, придёт ко всем на кухню, будет помогать или, возможно, будут помогать ему. И все они четверо сядут за стол и будут ужинать. Может быть, Павел достанет бутылку мерло, округлый вкус которого лучше всего подходит этой ранней весне. Маша покажет пальцами тот чуть-чуть, который можно ей налить, а Бобр несколько раз будет пытаться залезть в бокал Павла пальцем, но безуспешно. И Павел будет рассказывать про увиденных сегодня приятных собак, а особенно про пса с круглым лицом и колючками череды. А Бобр будет перебивать его словами “А я ещё видел”. Потом, когда за столом останутся только он и Маша, Павел расскажет про объявление о пропаже собаки без фотографии, в ответ Маша погладит его по голове, поцелует и пойдёт к успевшим уже подозрительно затихнуть детям. И Павел улыбнётся, тоже встанет, перемоет всю посуду, развесит кухонные полотенца, пойдёт в комнату, по дороге выключив на кухне свет. К тому времени уже закончится спор и они все вместе сядут смотреть мультфильм, который видели уже раз пятнадцать, но Павлу всё равно нравится. И они будут сидеть кто на диване, кто на полу, кто друг на друге, кто вовсе лежать на спине и смотреть на телевизор, повернув голову. Просмотр займёт времени в полтора раза больше, чем длится мультфильм, потому что кто-то будет всё время ходить в туалет или за водой или что-то ещё. И потом они с Машей будут загонять детей чистить зубы и спать. Да и сами лягут спать примерно сразу же, потому что день был длинный, ук тому же на завтра запланирована хорошая погода, а это не всегда попадает на выходные, особенно весной. И они лягут, и Павел выключит свет, а Маша обнимет его сзади и уткнётся ему между лопатками и скажет что-то тихо, так что Павел не услышит, но поймёт, что она сказала. А на следующее утро они все проснутся живые и здоровые. Будет яркий свет утра, медленный ленивый завтрак, а потом быстрые сборы. А потом они пойдут в парк, старый, заложенный ещё чуть ли не раньше переселения. И в парке они дойдут до пруда, на который, если им повезёт, уже вернут пару лебедей, зимовавшую в закрытом авиарии. Точнее, пойдут, конечно только Павел и Маша, ведь Бобр и Змейка будут бегать вокруг, залезать в кусты, попадать в лужи, замечать на стволе сосны белку, находить среди прошлогдней выбеленной снегом травы медлительного, только начинающего оживать жука с зелёной искрой на чёрных надкрыльях. А если им повезёт ещё больше, то в парк вернутся не только лебеди, но и тележки с мороженым, потому что ну и что, что не лето и вечером неуютно без шапки, кого и когда это останавливало. А потом они зайдут в кафе у дальнего выхода из парка и будут возвращаться домой уже через центр города, понемногу обрастая бумажными пакетами из магазинов. И потом эти пакеты будут стоять дома неразобранные, когда, усталость догонит их сразу после порога и все расползутся по своим углам и будут дремать, читать, играть до самого вечера. И вечером никому не захочется готовить и они закажут доставку. И лягут спать они завтра позже обычного, потому что успеют поспать днём. И дети будут ворочаться, а взрослые, напротив, лежать тихо и ждать, пока они закончат ворочаться. И потом они будут двигаться так же тихо, осторожно, нежно, чтобы случайным вскриком не разбудить никого за дверью. А после они будут лежать, касаясь друг друга, похожие на марафонцев, которые испытывают наивысшее наслаждение два раза: после старта, когда можно начать бежать, и после финиша, когда бежать уже больше не надо. В это время в квартире сверху будет идти своя жизнь, может быть лучше, чем у них, может быть, хуже. И в квартире над квартирой сверху, и так далее до плоской, залитой гудроном крыши. И над этой крышей будет наполненный весной воздух, а над воздухом слой спрессованной, спёкшейся почти до состояния стекла земли. Именно с этим внешним слоем и возникала чаще всего проблема у террагатора, когда фреза не могла зацепиться за поверхность, а потом застревала, теряла зубья или вообще ломалась в патроне. Дальше уже шло легче, скорость работы ограничивалась только производительностью уборщиков-накопителей почвы.