Даядхвам: Я слышал однажды,
Как в замке повернулся ключ, лишь однажды,
Мы думаем лишь о ключе, каждый в своей темнице
Думает лишь о ключе, смиряясь с тюрьмой
Только в полночь, и шепот эфира
На миг возрождает поверженного Кориолана
Т.С. Элиот «Бесплодная земля»
Глава I
Аггеев всегда вынимал из двери ключ, чтобы соседям не пришлось ломать дверь, если он умрёт и начнёт смердеть на весь подъезд. Так хотя бы квартирная хозяйка могла бы открыть своим ключом снаружи. Но утром вторника эта предосторожность была лишней, потому что дверь осталась на месте, а вот внешнюю стену спальни срезало очередным падающим домом. Позже, когда Аггеев хотел показать свою невозмутимость, он любил приврать, что проснулся от холода, потому что одеяло утянуло в дыру на месте стены.
Но на самом деле разбудил его рёв разрываемого бетона, вопли лопающейся арматуры, звон стекла и мгновение тишины, которая должна была вот-вот смениться криком и стонами. В это мгновение Аггеев и проснулся. В ту долю секунды, что он садился на кровати, буквально в тот миг, что он открывал глаза, адреналин уже выбросился в кровь, поэтому Аггеев сразу был готов бить или бежать.
Позже он будет рассказывать, что оказался у двери одним тигриным прыжком. На деле же он потратил несколько секунд на то, чтобы выпутаться из одеяла, которое никуда не делось. Потом он рванул в прихожую, ударился мизинцем правой ноги о косяк, подвывая от боли добрался до двери, наступил левой ногой на крупные бетонные крошки, нащупал на тумбочке связку ключей, со второго раза смог вставить нужный, распахнул дверь и оказался на лестнице. И вот только сейчас он наконец почувствовал холод, и вот только сейчас он впервые после пробуждения вдохнул и закашлялся от цементной пыли, заполнившей лестничный колодец.
Соседи с нижних этажей уже собрались во дворе у тополя, кора которого была изрезана до того уровня, до которого мог бы дотянуться ученик седьмого класса, вставший на цыпочки. Аггеев жил всего лишь на четвёртом этаже, поэтому собравшуюся группу запылённых, кашляющих, местами измазанных кровью людей назвать толпой можно было только в полицейском отчёте, написанном ради получения премии за сохранение общественного и гражданского порядка на вверенной территории. Но выше живущие соседи Аггеева пополняли эту группу, они появлялись, толкаясь плечами, из распахнутой двери подъезда, доводчик которой сломался ещё после выхода, а вернее артиллерийского вылета Николая Матвеевича со второго.
Сейчас он, предусмотрительно тепло одетый в тёмно-синюю пижаму с золотистыми лампасами, делавшую его похожим на штаб-офицера двухспальных войск, обходил соседей, вкрадчиво выясняя, что случилось. Все, и уж тем более Николай Матвеевич, на самом деле в первую секунду поняли, что случилось, но никто не хотел говорить об этом. Чаще всего, те, к кому Николай Матвеевич обращался, пожимали плечами, разнообразя этим движением дрожь, которая била их от сочетания холода, страха и адреналина. Иногда кто-то говорил “инцидент”, “происшествие”, “деформация”.
— Нарушение целостности! Вы что, Николай Матвеевич, не видите, что ли? Нарушение целостности! — крикнула ему в лицо недавно переехавшая, имени которой никто не знал.
— А что это вы, милая моя, в пледике? Какие-то, может, ещё вещички с собой прихватили при аварийной эвакуации? — как будто себе под нос, но так, чтобы всем было слышно, спросил Николай Матвеевич.
Получив хоть какой-то материал, он угомонился и сел на ещё свободную диагональную жёрдочку карусели, подняв босые ноги над покрытым инеем песком. На сон в носках не хватило даже его предусмотрительности.
Когда жители последнего, девятого этажа вышли из дома, звуки из холма бетонных обломков, с той стороны, на которую выходили окна спальни Аггеева, уже стихли. С проспекта слышалась нарастающая громкость перелива сирен. “Пять тридцать одна” — заметил Аггеев, скосившись на фитнес-браслет, но не доставая левую руку из тёплой подмышки.
Три оранжевых автобуса въехали во двор. Разговор в толпе стих одновременно с сиренами. Аггеев знал, что это все эвакуационные машины, какие есть в городе. Обычно их приезжало меньше, а в лучшем или худшем случае их не требовалось совсем. Фургоны-теловозы приедут позже и уж точно без сирен.
«Двадцать минут на сборы. Постарайтесь, пожалуйста, не опаздывать», — женский голос из громкоговорителя прозвучал неожиданно тепло и сочувственно. Аггеев одобрительно покачал головой, занимая место в очереди. Тонированные стёкла автобусов не давали увидеть сидящих внутри, но одним своим видом настраивали на соблюдение общественного и гражданского порядка.
Тому, кто живёт один, двадцать минут на сборы даже слишком много, достаточно пятнадцати. Десяти, если каждый месяц он ездит в командировки. И ещё немного, чтобы тепло одеться, зашнуровать тяжёлые ботинки и переложить всю разбросанную по стульям одежду в закрывающиеся на ключ ящики комода, который был нужен как раз на этот случай.
Через семнадцать минут Аггеев уже сидел в тёплом автобусе и получал животное удовольствие от мелких шипов, сменивших онемение в пальцах ног. Он снял шапку, протёр рукавом запотевшее стекло, прижал к окну скобки ладоней, чтобы свет в салоне не мешал видеть в утренних сумерках, и поместил лицо в этот интервал. По куче обломков уже ходили люди в тёмно-серой форме, которая с рассветом не поменяет цвет.
— Чё там, Вить? Убирают уже? — дублёный бок Светланы Петровны потеснил Аггеева.
— Да вроде нет, размечают только. Сейчас поставят маяки, пригонят дегрейдеры и к вечеру растащат.
— Дегрейдеры? Это с когтями такими? Хваталки?
— Ага, они.
— Так и говорил бы по-нормальному. Чё ты как сверху? — Светлана Петровна понизила голос.
— Да на работе привык. Легче правильно называть, чем переучиваться.
— А, да, ты же это самое. Может ты тогда знаешь — чё они всё падают, падают, никак не нападаются? Ни себе жизни не дают, ни нам.
— Нападаются? Да они не нападают вроде, — последние слова Аггеев прошептал в стекло.
— Нападает? Кто у вас нападает, молодой человек? — Николай Матвеевич сунул в проём между передними сиденьями своё лицо, похожее на начавший терять воздух и пошедший от этого морщинами воздушный шарик.
— Да никто, Коль. Никто ни на кого не нападет. Витя мне про работу рассказывает.
Шарик ещё подсдулся и втянулся обратно. Светлана Петровна посмотрела на Аггеева, слегка помотала головой, вздохнула и стала молча смотреть вперёд.
— Ну поехали уже, что ли? — молчания хватило ненадолго.
И они поехали.
Дорогу до лагеря Аггеев провёл с закрытыми глазами, он старался поймать хотя бы несколько минут того мягкого утреннего сна, из которого его выдернуло обрушение. Но засунутая между виском и окном, сложенная пополам шапка, не всегда спасала и он просыпался от удара о стекло, смотрел на дома, голые деревья, пустые тротуары с жёлто-зелёными бордюрами, проговаривал про себя название улицы и проваливался обратно. Он всё хотел вернуться в тот самый сон, который видел раньше, до того, как всё случилось, но срывался на мысли о том, что именно случилось и запрещал себе думать об этом. Вторым слоем сознания он понимал, что если начнёт думать, то не сможет заснуть, а работу сегодня никто не отменял.
Так, повиснув между сном и явью, он въехал в палаточный лагерь. Здесь жили те, кому не повезло лишиться дома, но повезло при этом уцелеть.
Окончательно рассвело. От холма ближней свалки с разрывающими воздух криками отделилась и взлетела стая чаек. С той высоты, на которую они поднялись, лагерь выглядел как круг, разбитый на три разноцветных сектора, каждый из которых рассыпался на отдельные прямоугольники палаток. Из самолёта можно было бы заметить, что к лагерю ведут дороги не только от большого города, но и от маленьких посёлков, каждый из которых был отделён полосами лесопосадок. Только с самолёта можно было бы увидеть на полях и среди сломанных как спички деревьев несколько неправильной формы пятен цементного и кирпичного цветов, но самолёты здесь не летали.
Пользуясь подсказками приложения, которое он скачал, использовав гигантский QR-код на воротах лагеря, Аггеев нашёл нужную палатку василькового цвета, а в ней свободный отсек с кроватью, рабочим столом, креслом и шкафом. Несмотря на относительную чистоту, воздух в палатке пах углём, прелыми носками, высохшим потом и, почему-то, сосновыми опилками.
Аггеев уже начал думать, переживать и пережёвывать случившееся и поэтому понимал, что больше не сможет заснуть. Распаковав новое полотенце того же государственного василькового оттенка, он сходил в душ и позавтракал в кухонной зоне пережжённым кофе, который не могли спасти даже сливки, и бутербродами с полутвёрдым, полумягким, полувосковым сыром. После этого он сменил свитер на привезённый из разрушенного дома, прошёл по дорожке, мокрой от уже начавшего таять инея, и снова оказался в автобусе, но уже обычном, когда-то белом, а теперь цвета осенней грязи.
В офисе он, ожидаемо, оказался первым. Аггеев и в обычные дни любил приходить пораньше, открывать окна, даже если зима и, наоборот, включать свет, когда зима закончилась и было достаточно света из окон. Всё это он сделал и сейчас.
«Привет. Упал дом, снесло стену. Я в порядке», — написал он в мессенджере маме и переслал это сообщение отцу. Они жили вместе в двухкомнатной квартире, но умело не замечали друг друга по несколько дней. Аггеев не мог находиться в этом парадоксально душном вакууме больше нескольких часов. Он не стал писать родителям раньше, чтобы не разбудить, но теперь уже надо было это сделать, пока они не прочитали новости.
Вторая галочка на сообщении маме появилась почти сразу. «Хорошо. Пиши, если что надо, вечером позвоню». На секунду Аггееву показалось, что это «Хорошо» в начале значило даже не «Хорошо, что с тобой всё в порядке» или «Я тебя поняла», а «Хорошо, что у тебя наконец появился повод написать». Аггеев, конечно, любил своих родителей, но постоянно откладывал общение с ними, говоря себе, что позвонит попозже, а потом ещё попозже, пока наконец не становилось неприлично поздно и звонок переносился на следующий день. На следующий день всё повторялось снова.
Сообщение отцу, как знал Аггеев, может висеть непрочитанным хоть до завтра, оно же наверняка полностью поместилось в уведомление. Да и отцу просто было достаточно послать хоть точку. Если сын пишет, понятно, что он жив и, насколько это возможно, в порядке. Отца в стратегии общения Аггеева устраивало, как казалось, вообще всё.
— Привет-привет! — Миша открыл дверь в комнату локтем, а захлопнул ногой. Он старался не касаться поверхностей, которые могли трогать другие люди и каждые полчаса выходил в туалет мыть руки своим куском детского мыла. Руки его от этого были всё время красными и покрылись белыми трещинами. Пахло от Миши ничем, в компаниях его сторонились.
— Угу. — Аггеев не отрывался от проекта, открытого на мониторе, заслонившем его от комнаты.
На полдороге к своему столу Миша замер и демонстративно с шумом принюхался.
— Ты в лагере, что ли?
— Допустим.
— С чего вдруг?
— Угадай с трёх раз, — Аггеев с подавленным внутренним стоном вынырнул из экрана. — У меня у дома стена рухнула.
— Сама, что ли? — Миша с утра понимал туговато.
Аггеев сначала посмотрел на Мишу так, будто тот попросил у него совет по таблице умножения, а потом, с особым значением, на маленькую стеклянную полусферу в углу на потолке. Все почти были уверены, что микрофона в камере наблюдения нет и дальше охранников в подвале запись не уходит, но уверены были именно что почти.
— А. Лан. Потом расскажешь. Устроился хоть норм?
— Норм. На месяц меня хватит, а там, может, что придумаю.
— К родителям не хочешь потом?
Таблица умножения во взгляде Аггеева сменилась таблицей сложения.
— Сегодня не твой день вопросов. Иди уже кофе возьми.
Когда дверь за Мишей закрылась, Аггеев попробовал вернуться в проект, но понял, что сейчас придёт ещё Олег, Лена, а потом Миша расскажет кому-то у кофемашины, одна половина которой вечно недоливает, а вторая переливает воду. Потом узнают все и начнут ходить расспрашивать про лагерь. Никакой работы до обеда уже точно не будет, но и ладно, и полчаса продуктивности для первой половины дня тоже нормально. Он открыл очередной шестидесятистраничный приказ, с которым надо было ознакомиться, но уже на третьей странице начал листать городской канал новостей в телефоне.
Фотографию своего дома он увидел в первом же сообщении. Текст дальше заголовка можно было не читать, как он делал почти со всеми новостями. Понятно, что будет «дефект» или «нарушение целостности», понятно, что «жертв нет», а «работы ведутся». Из других новостей про «завалы», «строительный мусор» и «перекрытие движения» он понял, что за ночь сверху обрушилось шесть домов и все остальные попали на пустыри или дороги. Только его дому не повезло.
Рабочий день ехал в гору, приближался к обеду. Всё случилось так, как и предвидел Аггеев. Первым пришёл Олег, сочувственно покивал, спросил, как дела с редуктором, дедлайн по расчёту которого не сдвинулся от падения дома, погрузился в свой проект, писал письма, выходил звонить в коридор. Пришла Лена, ей, как показалось Аггееву, интереснее было устройство лагеря, в котором Аггеев сам ещё не разобрался, чем сам Аггеев и его хоть и не смертельная, но всё-таки немножко трагедия. Приходили ещё коллеги из соседних отделов, некоторых из которых Аггеев вроде знал в лицо, но они оставались для него безымянными. Новость про разрушение аггеевского дома разошлась по всему офису, затухая, как круги от камня, брошенного в очень вязкое машинное масло.
Аггеев привык к этому. Всё происходившее в городе обычно оставалось за порогом офиса. Здесь они занимались полезным делом. Аггев видел спроектированные им механизмы на машинах, которые разбирали завалы и восстанавливали повреждённые дома. Он знал, что любая его минута на работе, пусть даже не занятая проектированием или расчётами, в итоге будет потрачена не зря, а превратится в сталь, которая не разрушает, а помогает людям жить и справляться с хаосом, который может обрушиться на любого. Нравилась Аггееву и невозмутимость коллег, он считал, что люди, которые работают с техникой и должны быть такими. Только сегодня эта невозмутимость задевала его. Он как будто показывал им занозу в пальце, но никто даже не предложил иголки, чтобы достать её, пусть даже это могло причинить боль.