После чуть менее хаотичного обеда наступил медленный час. Змейка и Бобр расползлись по квартире и затихли. В любое другое время это было бы подозрительным, но не сейчас. Павел дул в большую красную чашку с крепким чаем, по поверхности которого плавали чешуйки проскочившего сквозь ситечко тимьяна. Маша, легче переносившая горячее, пила прямо так. Она откинулась на стуле и закинул ноги на колени Павлу. Оба они иногда посматривали на тягуче капающий в невысокую стопку тарелок кран. Никто из них не собирался вставать и закрывать его или, там, помыть посуду. И никто из них не собирался просить это сделать другого. Не в этот час.

Вместе с чаем они переместились на диван, который был уже, можно сказать, занят уснувшей Змейкой. Нет, всё же так сказать нельзя, ведь она вытянулась вдоль спинки и оставила как раз достаточно места, чтобы Павел сел, а Маша легла, положив голову ему на колени. Она умела пить не только горячий чай, но и делать это лёжа.

От окна ощутимо потянуло табаком. Павел аккуратно придержал машину голову, закрыл форточку и вернулся на диван.

— Не мог что ли на улицу выйти. - Проворчал он тихо.

— Ты дед всё-таки.

— Как что-то плохое. Сегодня, вон, один даже у коробки остановился курить. Целый двор пустой, что ему мало? Как будто на воздухе всё развеивает и везде можно. А так же ещё сильнее пахнет.

— Я вышла замуж за деда, который никогда не курил, даже за школой.

— Ну это когда было. А это же не подросток был. Ещё и вопросы странные задавал.

— Ого. Это какие же? И с чего вдруг?

— Да один всего. Я и сам не понял с чего. Спрашивал не страшно ли мне, что у меня сын растёт.

Маша закрыла глаза, помолчала секунд пять, не дождалась продолжения и снова открыла.

— Ну? И ты что?

— Да ничего, послал его.

— А на самом деле? Страшно?

— Да ну с чего? Ты вот понимаешь, почему мне должно быть страшно?

— Мне вот каждый день страшно. Вдруг с тобой что случится или с ними.

— Да он про другое вроде, ты про обычное, а он что-то особое имел в виду как будто.

— Я, кстати, вчера на площадке Ленку встретила. Помнишь её?

— Из "Б" что ли? - Павел немного помедлил.

— "Что ли". Ага-ага, забыл уже. Верю, я поверила. Ну да ладно, не дуйся, шучу я.

— Да я ничего, ладно. И что она?

— А-а-а. Интересно всё-таки, что там с Леночкой?

— Ма-а-а-ш.

— Ладно-ладно, всё, не буду больше. Так вот, помнишь, хотя конечно помнишь, она через пару лет после школы начала с Гороховым встречаться? Ну неважно, в общем. Так вот, она говорит, что всё нормально у них было, а три месяца назад он пошёл за хлебом и не вернулся.

— Натурально, за хлебом?

— Не, ну просто говорят так. И не то, что к другой там ушёл, а просто. Даже за вещами не вернулся сам, друга прислал своего.

Павел приличное время помолчал, но всё же решил уточнить.

— И к чему это было кстати?

— А. Да. К тому, что бояться как раз обычного надо, а не особого чего-то. А хотя я думаю, что этот твой с катка - он про дома падающие говорил. Их что-то всё больше становится в последнее время таких боящихся, — последнее слово Маша выплюнула с таким презрением, что оно могло бы пронять даже и самого Виталия, если бы он вдруг почему-то оказался посреди этой комнаты в своей оранжевой куртке и с тлеющей сигаретой. Впрочем, в этом случае возможное презрение Маши не было бы самой большой его проблемой.

— А ты, значит, ну вот ни капельки не боишься.

— Нет. Чего мне бояться, ты же делаешь эти машины, тебе я верю. А что иногда случается всякое — так это жизнь. Как раньше говорили — может и кирпич на голову упасть.

— А сейчас не говорят?

— Не, сейчас-то и правда может.

— Ну не я же один делаю террагаторы. Кто-то же должен их делать.

Из-за стены, на которой спинка дивана уже оставила вытертую полосу, послышались звуки пианино, Змейка заворочалась во сне, Маша воспользовалась этим, повернулась на бок и приподнялась на локте так, чтобы видеть глаза Павла а не только его подбородок.

— Тебе же нравилось вроде.

— Да и сейчас нравится, но...

— Но?

— Да я тут познакомился с одним смежником, Виктор зовут. Он как ко мне в первый раз попал, ну не могу других слов подобрать, извини, обосрался просто. Не физически, а перепугался в смысле. Я-то поначалу не понял, с чего он. А теперь он даже работать к нам переходит, вот как проникся. А я всё думаю, что может и не стоило ему узнавать, куда ещё идут те узлы, что он проектировал.

— Что значит поначалу?

— А? А. Я не то, что понимаю его, но если так задуматься, то постороннему человеку может быть и правда страшно, что мы делаем. Мы-то привыкли.

— Не, не, не привыкли. Не то. Помнишь наш разговор у озера, когда выпуск был после универа и ты ещё сомневался, а потом попросил меня запомнить этот разговор и напомнить про него, если сомневаться начнёшь.

— А, это. Я уж и забыл.

— В том и смысл, вот, напоминаю.

— Ну ладно-ладно, помню я. И всё ещё согласен с собой тогдашним.

— И не боишься?

— И не боюсь.

Павел замолчал и допил остывший уже до комнатной температуры чай.

— Но опасение есть всё же какое-то. Каждый день день ведь они растут, он, — кивок в сторону её живота, — Тоже растёт.

— Она.

— Она. И как будто каждый хороший день приближает плохой. Да не, я помню тервер и понимаю, что это ерунда, но всё-таки.

— И что за плохой день? Думаешь, что ну как они и правду нас затопят?

— Не, это вряд ли. Просто, помнишь, тогда, у озера мы говорили и про то, что рано или поздно это закончится, а теперь мне всё чаще кажется, что а вдруг нет, а вдруг навсегда это. Некомфортненько.

— Стареешь.

***

Прямо напротив двери стояла корова с головой свиньи. Корова была пятнистая, свинья держала в зубах сиреневый огурец. Розовая краска на правой щеке у неё облупилась и стал виден серый пластик. На стенах и потолке коридора не было свободного места. Отовсюду торчали какие-то носы масок и руки целлулоидных пупсов, свисали светящиеся сосульки и просто разноцветные стеклянные литые шары с застывшим внутри пузырьком воздуха, топорщились меховые иглы и бумажные цветы, круглились гипсовые груди размером с арбуз и арбузы цвета баскетбольного мяча. Редкие участки оставшейся плоской поверхности были закрыты портретами никогда не бывавших здесь людей, детскими рисунками, фотографиями, изменяющимися в зависимости от угла, под которым на них смотрели, старыми картами, кусками обоев, вставленными в рамку, похвальными грамотами, почётными дипломами, отходившими своё банкнотами и прочей бумажной чешуёй. Рисунок плитки на полу тоже менялся с каждым шагом.

Наташа мысленно подняла брови подошла к хостес, одетой в неожиданные здесь белую блузку и чёрную юбку-карандаш, назвала себя и прошла за ней. Зал был украшен или, лучше сказать, декорирован не меньше коридора, но Наташа уже не могла воспринимать всё это, детали сливались в одну калейдоскопическую мозаику, из которой глаз иногда выхватывал то связку чеснока, каждая головка которого была похожа на голову младенца, то ещё что-нибудь настолько же ненатуральное. Аггеев поднялся навстречу Наташе со стула, имевшего форму сидящего на воздухе человека, переднюю половину которого отрезали, а оставшуюся часть аккуратно выскоблили.

— Ты выглядишь... Непривычно, что ли, — cказала Наташа, держа руку на спинке своего стула.

Аггеев улыбнулся, немного развёл руки, как будто давая лучше рассмотреть грифельно-серый в меловую полоску пиджак, рубашку цвета топлёного молока и тёмно-красный с фиолетовым отливом галстук. Продолжая это движение, он нырнул рукой за чучело зайца с оленьими рогами и достал из невидимой вазы букет из пяти калл.

— Вот, это тебе. Я давно не дарил никому цветов, забыл уже, как это делается. Держи.

Наташа наполовину кивнула, наполовину дёрнула головой, села на стул и положила цветы на скатерть.

— И всё же. В честь чего встреча? — спросила она, раскрыв отпечатанное на розовой бумаге меню, в котором не были указаны цены.

— Я хочу по-настоящему извиниться за то, что сделал. Тогда, у тебя дома и потом ещё, у пруда. Не пытаюсь оправдаться, но тогда я был не в лучшем состоянии, запутался и потерял себя, если можно так сказать.

— Хорошо. А сейчас что? Нашёл?

— Да, наверное так. И ещё я хотел бы начать всё заново. Ну, как будто мы только что вот встретились, а что было раньше, то уже и неважно.

— Неважно, значит. Ну-у-у-у, — протянула Наташа. — Допустим. Мне только воды, пожалуйста, без газа, ага, — Сказала она официантке и, уже в сторону Аггеева, добавила. — Совсем не хочу есть, ты не обращай внимания, заказывай, что собирался.

После некоторого сопротивления Аггеев действительно сделал заказ, а Наташа внутри себя подняла брови ещё выше на словах “бычий хвост, томлёный в мерло”.

— И всё-таки. Откуда вот это — Наташа обвела круговым движением руки зал и показала на костюм. — Вот всё?

— Я работу сменил. Там у них, оказывается, ещё и подъёмные есть и хорошие прямо.

— Что же это за работа?

— Да всё те же машины буду делать, что и раньше, но ближе, скажем так, к той точке, где машина становится машиной.

— Машины, в смысле? Это то место, про которое ты мне рассказывал? Дома и на пруду тоже.

— Ой, давай не будем про это. Ну то, то, что тут такого? И давай больше не будем про то, дома и у пруда тоже.

— Не, ну ещё немножко всё-таки будем.

Аггеев откинулся на спинку стула и с улыбкой поднял руки, капитулируя.

— Вот то всё, что ты мне до этого рассказывал, про разрушение, про жизнь в лагере...

— Я уже не там, кстати, — перебил Аггеев. — Льготная ипотека, новостройка приличная такая. Планирую новоселье устроить, кстати.

— Новоселье? Неважно, ладно. Так куда всё это делось? Или, — Тут Наташа понизила голос. — Это очередной твой новый план борьбы?

— Не-не-не, ты что?! — Аггеев от неожиданности рассмеялся. — Какой ещё план? Это в прошлом всё. У меня, видать что, ПТСР был после того случая, м-м-м, происшествия, ну ты понимаешь.

— Нет, я всё же не понимаю. Как ты от того, что было, пришёл к вот этому?

— Да ну я всегда же этим занимался, как выяснилось. Так что чего уж теперь. Зато знаешь, как легко стало? Всё по-честному, я точно знаю, что делаю нужное дело. Я, вот, с работы вечером иду, смотрю в лица людям и, смешно сказать, гордость даже какую-то чувствую, что защищаю их от этих сверху, которые нас грибами считают.

— Погоди. — Наташа протянула через стол руку и приложила ладонь к, действительно, довольно тёплому лбу Аггеева. — С тобой точно всё хорошо? А жертвы как же?

— Мы работаем над этим тоже. Сопутствующий урон стабильно уменьшается. Я когда из лагеря уезжал — там народу уполовинилось по сравнению с прошлым ноябрём. Ну по ощущениям так.

Аггев замолчал и с полуулыбкой рассматривал Наташу.

— Ну да что мы всё обо мне да обо мне. Как твои дела?

— Да всё хорошо, наверное. Кафе битком, даже без меренг твоих. Хотя постоянники ещё спрашивают иногда. Но забывают постепенно.

— Это хорошо, что спрашивают. Вот были времена, конечно. Глупо как-то всё, но вспомнить приятно.

— Глупо, да. Ты знаешь, мне к маме, пожалуй, пора. Она с утра сегодня как-то не очень была.

— Серьёзное что-то?

— Да нет, всё в порядке. Пора просто, пойду.

— Извини, не смогу проводить, у меня тут ещё одна важная встреча через час. Не успею вернуться.

— Да всё хорошо, всё в порядке.

— Цветы вот. Не забудь, — Аггеев встал и протянул букет ещё раз.

— Да, конечно.

Они несколько секунд постояли, глядя другу другу в глаза и делая неловкие жесты, как люди, не понимающие на каком этапе близости они сейчас находятся и что им следует сейчас делать — обниматься, целоваться или просто пожать руки. В конце концов они пожали руки.

***

— И чо? Согласился он делать?

— Да. Бесплатно даже. Может не хочет, чтобы селитра пропала, может чо.

— Хуя себе. Такого и Далмош не обещал. Ну ладно, насильно бабки давать не будем.

Братья расхохотались.

— Чо как он сам?

— Да в поряде, упакован кучеряво, в кабаке сидит как царь.

— Чо за кабак был?

— Да новый, на бульваре у оперы. Как-то там внутри всё я не знаю, не по-людски. И цветы ещё из урны торчат у входа, белые такие, на пизду похожи.

— У тебя всё на пизду похоже, романтик.

***

Не все вещи в отсеке Виталия можно было назвать вещами. Так, например, на полу был преимущественно даже не мусор, а какие-то штуки, по которым нельзя было понять, лежат ли они на своём месте, валяются там, где их уронили или же это просто такая неровность пола, такой, скажем, дизайнерский элемент. Про некоторые эти штуки Виталий и сам не мог сказать, откуда они появились или что они вообще такое есть. Взять, к примеру, эту полосатую жёлто-чёрную трубку с торчащими медными проводами, вертикально стоящую под столом, — это деталь чего-то или, наоборот, уже готовое устройство? Была ли она относительно честно куплена или же абсолютно нечестно утянута откуда-то? Ничего этого Виталий не помнит, да и вообще труба эта выглядит так подозрительно, что лучше её и вовсе не брать, ну её к лешему, стоит себе и стоит.

Не похож на вещь и диван, на котором Виталий лежит прямо сейчас. Кажется, на его месте раньше была стандартная полутораспальная кровать, как в остальных отсеках, то кровать это быстро ушла в какой-то деловой операции туда, где нужнее, какое-то время Виталий спал на полу, а потом вокруг него будто бы сам собой материализовался, уплотнился, вырос и продавился этот самый диван. Поэтому больше всего этот диван похож на какой-то свойственный только Виталию орган, часть его тела.

На стене над диваном и над лежащим на диване Виталием находятся:

1. Организационная схема, начерченная на оборотной стороне обоев.

2. Ещё одна организационная схема, начерченная на оборотной стороне обоев, но более хаотичная.