— Да, так, — ответил он в застёгнутый до самого верха воротник.

— Ого. И что на этот раз надо?

— Поговорить.

— Ну вот говори. Или мы так и будем как школьники по улице три часа таскаться?

И Аггеев говорил. Он рассказал, что проспал Новый год впервые с пятилетнего, наверное, возраста. Но это было так давно, что можно считать, что это случилось с ним впервые. Он рассказал, что вообще вечером старается как можно скорее заснуть, а утром как можно позже проснуться. Он рассказал, что в выходные просто лежит и скроллит ленты или читает статьи на верхних сайтах, но не может вспомнить, что там написано. Он рассказал, что с прошлого года не только ничего не пёк, но и вообще почти ничего не готовил, обходился тем, что можно было купить в лагерном кругляке, потому что вспоминал про еду, когда обычные магазины уже не работали. И ещё он рассказал что бреется и чистит зубы только когда надо куда-то пойти, а ходит он только на работу. Но зато на работе, рассказал он, будто спохватившись, что рассказ его получается каким-то жалким, всё у него в порядке и можно даже сказать, что хорошо. Что ему давно так хорошо не работалось. Хоть и приходится делать всё будто с каким-то туманом в голове или отягощением на мозге, но теперь ему всё понятно, он видит, какую пользу приносит его работа. И тут Аггеев улыбнулся.

За время этого рассказ они успели закончить второй круг и начать третий. По левую руку от Наташи был пруд, по правую, между ней и невысоким, по колено, таким, что можно легко перешагнуть или даже перепрыгнуть, заборчиком шёл Аггеев. Наташа стала припадать на левую ногу, подошла к заборчику присела на него ("Да камешек, что ли. Я сейчас."), Аггеев подошёл к ней и встал рядом, наблюдая, как она расстёгивает и снимает сапог, переворачивает, вытряхивая что-то невидимое, снова надевает. Пошли молча дальше. Наташа схватилась за карман джинсов, достала телефон, поднесла его к уху, сказала "Привет", замедлилась, несколько раз угукнула, махнула рукой Аггееву, отсылая того вперёд, остановилась, обернулась, увидела, что на дорожку у пруда вышла женщина с померанским шпицем апельсинового цвета на поводке, спрятала телефон и пошла обратно, прочь от Агеева. Тот обернулся и вздрогнул, когда шпиц тонко и яростно тявкнул.

***

— Да и правильно сделала, что сбежала, — Елена Георгиевна уже не лежала, а сидела в кровати, облокотившись спиной на подушки, — Давно пора было.

— Не сбежала, а ушла, — Наташа же, напротив, старалась прижаться лопатками к полу так, чтобы уже наконец перестала болеть спина.

После того разговора про детство и воспоминания силы стали будто бы перетекать от неё к маме. При этом Наташа думала про себя, что вот как яма, которая становится тем больше, чем больше из неё берут, так и она - чем больше сил отдаёт, тем больше их становится. Только вот разве что спина, но у кого она не болит.

— И знаешь, что интересно? — продолжала она, — Первый позыв был, конечно, наоборот, обнять там, спасать броситься, ну ты понимаешь. А потом вспомнила как-то всё, что было раньше с другими и, главное, не последовательно, а вспышкой так, всё вместе. И думаю, что пойду-ка я отсюда, нахуй-нахуй.

— Наташа!

— Ну а что? Прямо так и подумала. Удивительно, конечно. Вроде как правильные вещи говорил и вот такое вдруг. То есть, это я сейчас понимаю, что правильные. Тогда-то казалось, что чушь какая-то.

— Это ты что ли в его веру обратилась? А со мной что будет, когда тебя возьмут — подумала?

— О себе не думаешь, о матери подумай! — визгливым голосом передразнила кого-то никогда не существовавшего Наташа, — Во-первых, не 'когда', а 'если'. А во-вторых, найдётся кому, государство у нас заботливое.

Елена Георгиевна села уже без опоры и наклонилась с кровати.

— Ты серьёзно что ли?

— Нет, конечно, — вздохнула Наташа, — Ну, то есть, да, но нет.

— Теперь ты, значит, решила всех спасать, одного мужика тебе уже недостаточно?

Наташа села, издав что-то среднее между стоном и “да ёб твою”.

— Я порисую пойду лучше, вроде как отпустило. Тебе нужно ещё что-то? Свет оставить?

— Да. И покажи потом, что получится.

***

Страница разделена на панели тремя прямыми, выходящими из центра.

На левой панели сбоку видно чёрную фигуру, преклонившую одно колено. Фигуру оплетают подводные растения, от головы фигуры поднимается струйка пузырьков воздуха.

На правой панели вид сверху на дно водоёма, покрытое слоем водорослей и ракушками. Чистая только полукруглая полоса шириной с ладонь. На этой полосе через обнажившееся стекло видно находящийся внизу горящий город.

На нижней панели лабиринт трещин, расходящийся по стеклу и рука с молотком в центре. Молоток в руке кажется непропорционально большим.

***

Даже лёд уже пах весной. Во второй половине дня его тонкий верхний слой таял и вода заполняла оставленные коньками царапины и порезы. За ночь он снова застывал и казался гладким, но легко крошился под весом не только взрослого, но и подростка. Павел думал, что это, в общем-то и неплохо. Пятилетний Бобр (он же Бобрий, он же Бобр Иванович, он же Ян) не боялся падать с высоты своего небольшого роста, а сам Павел старался не очень разгоняться, помня о том, что в любой момент нога может раздавить хрупкий ночной лёд и тогда передняя кромка лезвия зацепится за край зажившей за ночь отметины.

Они играли “без ворот”, просто перепасовывая шайбу друг другу, стараясь, чтобы шайба легла другому на клюшку как можно удобнее. По крайней мере, Павел старался. Иногда, чтобы дать Бобру размяться, он всё же отправлял щелчком шайбу в борт с такой силой, что эхо от удара троекратно отражалось от стен двора и могло бы вспугнуть сидящих на ветках птиц, если бы они за зиму не привыкали к таким звукам. После этого он с внутренней улыбкой смотрел, как сын несётся, скользит, катится, спотыкается, катится уже на животе, встаёт, снова скользит, несётся на другой край площадки, разминувшись по дороге с шайбой, бильярдно отскочившей ещё и от лицевого борта.

В это время Павел мог бы вспоминать обо всех остальных минутах или часах, проведённых с детьми или, например, думать об их будущем, или, скажем, размышлять над какой-нибудь рабочей задачей. Но на самом деле он не думал ни о чём: он просто принимал шайбу или пропускал её (то ли нарочно, то ли нет), отправлял шайбу обратно, чувствовал, что лёд уже пахнет весной, слышал, как по проспекту едут машины и как по-кошачьи скребутся коньки. И если бы кто-то, вот, например, тот одутловатый, но вроде бы до сих пор молодой человек в оранжевом пуховике, подошёл к Павлу и спросил, чем он сейчас занят, то Павел бы, во-первых, конечно, послал его к чёрту, а то и подальше (но и потише), а во-вторых, ответил бы "воспринимаю".

Впрочем, оранжевому было не до того.

Он обошёл кругом двор, разглядывая припаркованные машины, остановился в арке, закурил. Через противоположную арку во двор въехала длинный чёрный БМВ. Оранжевый двинулся ему навстречу, докуривая на ходу из щепоти. Возле машины он остановился, поискал взглядом урну, не нашёл, уронил окурок под ноги с таким видом, будто это сделал кто-то другой, и сел в открывшуюся заднюю дверь.

Через несколько медленных метров дверь снова открылась и выпустила оранжевого обратно. Он вылез на тропинку из сугроба, в который попал, и двинулся в сторону хоккейной коробки, на ходу закуривая снова. Из салона машины вытянулась рука с запонкой в белой манжете и попробовала с силой, резко захлопнуть дверь, но та закрылась медленно и бесшумно.

Оранжевый подошёл к коробке, облокотился на бортик и стал следить за шайбой.

— Уважаемый, вы бы не курили, тут ребёнок всё-таки, — Павел распрямился и указал клюшкой на Бобра.

— А? Что? Да-да уже иду. А вы не могли бы подъехать? Вопрос один есть.

— Какой ещё? — Павел остановился в метре от бортика.

— Вам не страшно, что у вас сын растёт, ну вот тут, где мы все?

— Дядь, шёл бы ты куда шёл, — Павел приблизился на расстояние, где можно было уже слышать шёпот, — Вон, в магазине за углом продают уже.

Оранжевый скривился в улыбке, сделал шаг назад, начал было движение, чтобы выбросить окурок, но перехватил взгляд Павла и пошёл в сторону арки, неся двумя пальцами смятый фильтр.

***

В комнате было пыльно. Не так, как бывает пыльно в библиотеках, где страницы со временем желтеют, крошечные частички целлюлозы отшелушиваются, поднимаются в воздух и висят в нём, слишком лёгкие, чтобы упасть и слишком тяжёлые, чтобы взлететь. И не так, как бывает пыльно в оставленных на время отпуска квартирах, когда пыль подсасывается из щели под дверью, скатывается в углах в серые валики и лежит по углам как будто старый пёс с седой мордой, ожидающий возвращения хозяев с работы. Пожалуй, на цветовом круге пыльности, если бы такой существовал, комната находилась ближе всего к слесарной мастерской, в которой тщательно убираются каждый раз после смены, но металлические опилки, слежавшиеся в жирную массу, всё равно остаются в углах верстака. Только пахло в комнате не металлом, нагретым фрезой станка, а табаком, не успевшим выветриться из одежды после возвращения из курилки, и скукой. Аггеев, хоть и пошёл на повышение, всё равно забирал себе большую часть задач, не давая им дойти до своего отдела.

— О! К нам приехал, к нам приехал! — Олег попытался выбить ладонями из стола что-то похожее на ритм и поднялся навстречу Аггееву, — Что это ты вдруг решил во плоти явиться? Неужели в этот раз почты недостаточно?

— Да вот соскучился, решил на вас посмотреть, — После “вас” в словах Аггеева проскочила пауза, слишком большая, чтобы быть незаметной и слишком маленькая, чтобы стать оскорбительной.

Он обошёл комнату и пожал руки Мише, Лене и Олегу.

— Ой-о-о-й, — Протянула Лена, — Я знаю это лицо. Уходишь никак?

— Ничего-то от вас не скроешь! — Аггеев присел на угол пустого стола и улыбался, переводя равнодушный взгляд с одного лица на другое, — Олег, ты остаёшься за старшего, но в кабинет не переезжаешь, тут будь, они там вроде кого искать нового будут на моё место.

— Не доверяют, стало быть. Ну и не очень хотелось так-то.

— Да не ссы. Не думаю, что они найдут кого-то быстро или вообще.

— А ты сам-то куда уходишь? Или секрет как обычно?

— Да не, зачем секрет. На “Кулон” я, — Аггеев подавил зевок, но так, что это было заметно.

— “Кулон”? Это что ещё такое? Не слышал никогда.

— Да ладно! — подал голос из угла всё ещё новый Миша, — Все же знают.

— Что это там все знают? — Аггеев оглянулся через плечо, — Я, например, не знал, пока сам туда не съездил. Ну расскажи тогда нам, раз ты знаешь.

— Не, ну может и не все знают, — Миша покосился на камеру под потолком.

— Ой да ладно, рассказывай уже, все знают, что они звук не пишут, — Лена выехала на кресле в проход между столами.

— Насосы они там делают. Но не обычные, а прямо гигантские.

— Насосы? Зачем? И почему секрет такой?

— Ты вообще знаешь, что верхние нас затопить хотят? Пока у них не получается, но если получится, то наши — Миша сказал это слово так, будто оно было написано не только заглавными буквами, а ещё и жирным шрифтом, — НАШИ эти насосы включат и обратно им всю эту воду фонтаном отправят.

После этих слов в комнате наступила тишина — все как будто пытались представить себе эту картину. Аггеев издал средний между хрюканьем и бульканьем звук и захохотал. Он всхлипывал, блеял, гоготал, ржал, воспроизводил звуки совсем уж неслыханных животных, вытирал слёзы и держался за селезёнку. Остановился он лишь тогда, когда почти уже свалился со стола и точно свалился бы, если бы его не придержал Олег.

— Ох. Неплохо-неплохо. Насосы, да. Буду, значит, насосы теперь делать. Видите, ещё больше пользы обществу приносить буду. Спасать вас, — опять пауза, — Буду.

— Ну спасибо тогда что ли, — осторожно, чтобы опять не вызвать приступ смеха, сказала Лена.

— Всегда пожалуйста. Я ещё три дня тут, всё что нужно - напишу, чтобы не потерялось.

Аггеев встал с ребра стола и вышел. На пороге он не обернулся.

— Так-то не помню, чтобы мы проектировали хоть что-то для насосов подходящее. Непонятно, — Сказал себе под нос Олег, поворачиваясь обратно к экрану.

***

— Так он всё и бросит?

— Ну да, спёкся. Ещё один. Сколько их уже было?

— Давай посчитаем. Ну, значит, первый это тот, который лысый...

— "Тот, который этот". Вот ты лопоушило. Это ж риторический вопрос был. Кому их считать надо?... Эх, бля, я думал, ты ответишь, кому.

— Я те в ебасос ща отвечу, братик.

— А ну завалите! Айде сели оба!

Далмош посмотрел сверху вниз на вздымающихся перед ним братьев и уже тихо сказал:

— Для нашег дела то ещё може и лучше. Взрывчаткови куда ему теперь девать?

***

Даже двойные двери, наружняя для безопасности и внутренняя для красоты, не могли остановить запах. Павел ещё в коридоре узнал пряно-красную, копчёно-коричневую паприку, скрывавшую под собой лук, карамелизованный до прозрачности в оливковом масле, которое, в свою очередь уже впитало в себя когда-то резкий, но смягчённый температурой аромат чеснока. Сквозь эту основу вились две свежие нити: сероватая тмина и зелёная - петрушки. Снизу, под полотном приятных, но всё же необязательных ароматов, чувствовалась основа; не такая заметная, но устойчивая как дубовый сундук, доски которого изнутри немного подточены жучком, но снаружи стали только крепче от патины многочисленных прикосновений ладоней. Этой основой, этим дубовым сундуком был запах томившейся уже три часа говядины.

Павел открыл вторую дверь и улыбнулся, как он всегда улыбался, входя домой, даже в тех случаях, когда его не встречала Маша. Бобр, не разуваясь, сразу начал стаскивать с себя комбинезон, выпуская наружу накопленный на катке жар. Снег, налипший на обмотку трубы и крюка клюшки, сразу же начал таять то ли от тепла, то ли от суеты, мгновенно поднявшейся в маленькой прихожей, непредусмотрительно обклеенной светлыми обоями, которые, к тому же кое-где были ободраны как будто котом (хотя, конечно, никакой кот до такой высоты не достанет, разве что мейн-кун. А вот не знающий чем себя занять четырёхлетка так да). Суету создавали (в порядке возрастания): Павел, старавшийся удерживать от падения пусть не очень хрупкие, но всё же неустойчивые вещи и пусть не очень больших, но подвижных людей; Маша, поначалу пытавшаяся помочь Бобру, но теперь только дающая указания; сам Бобр, неожиданно выяснивший, что под наполовину снятым комбинезоном остались сапоги и теперь пытавшийся до них добраться; Змейка, почти такая же неустойчивая как некоторые не очень хрупкие вещи, но уже достаточно быстрая для хаотичного перемещения между остальными участниками.