— И всё же, — Виталий будто вырвался из связывающего его административного мицелия, — Зачем ты мне это рассказываешь?

— А вот смотри. — Отец развернул первую схему и поставил на ней четыре разноцветных крестика. Такие же крестики он поставил и на второй схеме. — Вот тут ты был бы очень полезен.

— Я? Да я только полчаса как узнал про это всё хозяйство.

— Ну в лагере ты тоже не всю жизнь прожил, но разобрался ведь. И быстро.

— Допустим. А мой в чём интерес?

— Так новое же всё! Неужели не интересно тебе? Новая личность, документы новые нормальные, а не те бумажки, что сейчас у тебя. Это даже хорошо, что ты уже не совсем ты официально. Меньше вопросов будет.

— И как ты меня внутрь протащишь?

— Есть способы. Например, ты с поверхности вернулся. Наверху это уже всё одобрили. Фу бля, наверху у нас здесь в смысле. Ну руководство.

— Давай считать, что я тебя услышал, но мне подумать надо.

Виталий влил в себя последние капли и встал со стула.

— Ты это куда собрался?

— Домой. Куда ещё? Мы же закончили? Ты же мне всё сказал, что хотел?

— Я-то да. Но: А — ты мне не всё сказал, да почти и ничего так-то, БЭ — мать уехала в санаторий и не вернётся сегодня, можешь не бояться и ВЭ —тебе уже нормально, куда ты такой хороший поедешь? Ночуй тут.

— Ну раз так, — Виталий как-то по-тюленьи мягко скользнул к бутылкам, — Тогда продолжим. Что же тебе рассказть, что ты сам уже не знаешь?

— Да давай всё рассказывай: как жизнь до сегодня? Что ещё интересного видел в лагере кроме этих твоих п-погорельцев бездомных?

— Ты зря так. Достойные всё люди, между прочим.

— А я не спорю. Но всё же?

— Погоди. Я расскажу, но у меня ещё тут вопрос родился. Я же могу твоё предложение как принять, так и не принять, так?

— Конечно. Мы живём в свободной стране, — хохотнул Пётр Евгеньевич, — Но лучше всё-таки принять. Потому что даже в свободной стране не все живут на свободе.

— Ну не-е-е. До этого ты не дойдёшь. Так вот. Если я твоё предложение, того, отвергну.

— Не советовал бы. Правда.

— То я смогу вернуться из лагеря?

— Вернуться куда?

Виталий повертел бокал, пробуя найти определение поточнее, но сдался.

— В город.

— Вот так вот просто? Ну давай вместе подумаем. Сможет ли человек с, давай уж честно, поддельными документами, вряд ли внесёнными хоть в одну базу...

— Мне сказали, что всё внесено официально.

— Вряд ли внесёнными хоть в одну базу, — с нажимом повторил Пётр Евгеньевич, - Приехать из лагеря в город и найти себе жильё? Допустим. Будут ли за таким человеком следить? Очень вероятно. Как скоро лицо этого человека пробьют по базам и идентифицируют?

— Неделя?

— Дня три. Дальше сам понимаешь. Не то что бы ты сделал что-то противозаконное, так, на административку. Но тебя возьмут, туда потянут, сюда потянут. Ничего хорошего не будет. Сейчас тебя искать точно бросили - это я тебе гарантирую. Но если вернёшься, то так будет.

— Угу-угу. Ладно, это терпит. Так что тебя про лагерь интересует?

— Да вообще всё. Я же не был там и не буду, надеюсь. Есть, конечно, агенты у нас внутри, но тебя интересней послушать.

— Ну что ж.

И Виталий начал свой рассказ. Он говорил про Далмоша и братьев Каныга, про охранников и вахтёров, про новичков, которые уже через пару дней после попадания в лагерь встраиваются в систему, будто жили здесь всегда, и про тех, кто уже забыл дату разрушения своего дома, но всё равно живёт каждый день в лагере как первый, ну, может, второй. Некоторых из этих людей Виталий знал только по имени или прозвищу, но постоянно в его рассказе возникал Аггеев, которого удобнее всего было называть по фамилии.

— Слушай, а вот Аггеев, — перебил его после четвёртого раза Пётр Евгеньевич, до этого только внимательно слушавший и подливавший иногда себе и Виталию, — где я про него мог слышать?

— Так я ж только что...

— Нет, не сейчас. Раньше.

— А. Ну это одноклассник же мой.

— Да откуда бы я фамилии твоих одноклассников помнил? А родители у него кто?

— Инженера что ли. Ничего особенного.

— Аггеев-Аггеев-Аггеев. Даже не слышал, а как будто видел где-то я эту фамилию недавно.

Виталий подошёл к окну и стал с интересом рассматривать своё отражение на фоне стремительно синеющих сумерек.

— Пап, а может на работе ты это видел? У вас же есть там списки, ну, всякие.

— Да не, ты чо! — рассмеялся Пётр Евгеньевич, — Кому бы он у нас был нужен?! Разве что если бы он замышлял что-то. Ну не знаю — что-то вроде совести пробудилось, когда без дома остался или там сострадание неуместное. Не, такое бывает, конечно, но быстро проходит. За неделю там или за две. А он уж три месяца почти там.

— Откуда ты знаешь?

— Так это, ты же сам сказал.

— Не, не говорил я.

— Да ладно, забыл уж просто, много всего ведь рассказывал. Да и какая разница?

— Да, разницы, и правда, никакой.

— Но вообще, — Пётр Евгеньевич сделал паузу.

***

Но вообще, даже если он и в списке, то в некоторых случаях можно не особо волноваться. Есть списки и есть списки. Вот, например, Артём. Лет ему, ну пусть двадцать девять. Жена там, ребёночек не очень большой. Ну так, ходить уже ходит, а разговаривать не особо умеет. И работа у Артёма есть хорошая. Пока не важно, какая, дальше будет. И вот однажды встаёт Артём рано-рано, чтобы на работу свою ехать. И идёт он тихо-тихо на кухню, чтобы не разбудить никого. Наливает чайник, ставит его и раз! (Пётр Евгеньевич щёлкнул пальцами) Приходит в себя уже в больнице. И сам-то он в порядке, даже сотряс у него минимальный, считай, что легко отделался. Да вот не очень легко, потому что жена его и ребёночек неговорящий — тогой. Даже похоронить особо нечего.

И выписывают Артёма через три дня из больнички, натурально, в лагерь. И начинает он жить такую жизнь, как ты видел. И ходит Артём на работу, крутит там свои гайки, винтики или что он там крутит. Но думает при этом, что жить-то ему уже вроде незачем. И ещё думает, что вот отомстить бы тому, из-за кого его жена и ребёночек, который хоть говорить и не умел, но всё же ходил уже довольно живо, из-за кого вот их больше нет, вот тому отомстить бы. И вот тут уже важно, где этот Артём работает. А работает он на заводе, где кротователи делают. Это сейчас их террагаторами называют, а тогда ещё так. Работает он на заводе настройщиком, юстирует гироскопы, чтобы понятно было, значит, водителю, куда ехать.

Приходит этому Артёму в голову, что может он так настроить гироскоп, что никто ничего не заметит, но через несколько часов работы сойдёт прибор с ума и тогда кротователь - бам! (Пётр Евгеньевич прихлопнул ладонью на столешнице воображаемого комара) И упадёт. И вместе с ним, может быть, упадёт и тот, кто обрушил дом на него и его, Артёма, семью. И так он и начинает делать. А процесс сборки там небыстрый и первый кротователь падает через месяц. А пока с ним разбираются — падает и второй. Тут уж все работы останавливают и начинают выяснять. Ну и выясняют, натурально. Берут этого самого Артёма, цап-царап — и к нам.

Говорить он у нас начинает сразу. Потому что зачем ему что-то скрывать, раз он уже себя мёртвым чувствует. И рассказывает он про семью свою, про то, как месть задумал, как что делал, что никто ему не помогал на заводе, всё сам он. А я ему, знаешь, верю. Всё вроде сходится, но не совсем. И спрашиваю его — а что, мол, ты себя не убил просто? Зачем такие сложности? Тут он начинает что-то мне затирать, но чувствую, что вот оно — есть здесь что-то. Ну тут пришлось немного надавить, но чуть-чуть совсем.

И рассказывает он мне, что как только попал он из больницы в лагерь, то встретил там человека. А человек этот был не простой, а из спустившихся. Звали его, ну неважно как, имя всё равно ненастоящее. Ну пусть Андрей. И рассказал ему Андрей, как живут наверху. Что там не злодеи какие-то, а такие же люди, как и мы тут. И что так же они работают и что так же есть у некоторых из них ребёночки, которые ходить уже умеют, а говорить пока так не то чтобы очень.

И был у этого спустившегося Андрея кум. Звали его... Ай, в пизду, как звали, так и звали, неважно. И вот поехал как-то этот тогда ещё не спустившийся Андрей к своему куму в деревню. Там помочь надо было что-то. То ли поросёнка заколоть, то ли колодец выкопать, то ли, наоборот, картошку посадить. И вот как закончили они колоть, копать или сажать, то решили, натурально, обмыть это дело. Он, Андрей, значит, кум и сосед кума. Тогда, значит, вряд ли поросёнка, с ним и вдвоём управиться можно. Но неважно. Сели, они, значит, и сосед кума рассказывает такую историю, что есть у него знакомый, который работает сторожем.

И работает он сторожем в детском лагере. Ну не в том смысле, что лагере, а типа ну санатории что ли. Туда пацанов из детских домов в в основном привозят. Много у них наверху кто без отца без матери. И бегают эти пацаны к нему за сторожку курить. Он их не гоняет, сам таким был. Ну и рассказывают тоже ему всякое. Вот, например, один из пацанов рассказал, что у них в школе учитель есть из наших, из поднявшихся. Я тебе говорил, что поднявшиеся надёжные, но бывает и такое, что насмотрятся там, да на их сторону и переходят. Мы таких не трогаем, больно уж это хлопотно. Но и там особо им ходу не дают, убирают куда подальше, вот, учителем, например.

Убирают подальше, но при этом особо и не следят. Вот этот учитель рассказывал этим пацанам всё, что у нас тут внизу, как оно есть. Не то, что мы здесь монстры какие-то или, скажем полулюди-полугрибы, как многие там думают, а, в общем-то, такие же, как и они сверху. Вот, например, был у этого учителя сосед по лестничной клетке, который работает на заводе, где делают машины для обрушения домов. И нормальный мужик, жена у него, ребёночек на подходе. И рассказывал он это пацану, чей дом, может, машина, которую он сделал и обрушила. И вот как к этому относиться, пацан не понимал. Но он в том возрасте был, когда вообще не понимаешь, как к чему относиться. А ночью рухнул вниз этот санаторий, весь почти. Только дом сторожа и остался.

И, говорит, значит, сосед кума того самого поднявшегося Андрея, теперь тот бывший сторож поседел наполовину, живёт один в сторожке, тех, кто внизу, чудовищами не считает, но убить, конечно, хочет всех.

Вот рассказывает мне всё это Артём этот самый и понимаю я, что тут уж человек всё решил для себя. Бесполезно с ним дальше работать.

***

— И что с ним дальше? Расстреляли? Или, как ты скажешь, обнулили? — Виталий прервал молчание.

— Да нет, зачем? В лагерь, но другой. Но я это всё к чему? Был ли этот Артём хоть в одном списке? Тогда нет, а сейчас бы сразу попал. Может и не было бы тогда ничего, — Пётр Евгеньевич приоткрыл окно и курил, думая, что выпускает дым на улицу, — А сам-то ты что думаешь? Не хочешь тоже за справедливость побороться, раз уж всё равно и так в подполье ушёл?

Виталий, который не любил запах табака, когда курит кто-то другой, включил на максимум вытяжку над плитой и теперь пробовал её перекричать.

— Тебя не поймёшь! То к себе зовёшь, то говоришь, что я против должен был!

— Тебя-то очень поймёшь. То нормально вроде всё, ну разошёлся, но всё как у людей, а потом — хуяк — и нет меня, делайте что хотите. Это хорошо, что я быстро через своих тебя нашёл. Ну мать с Танькой твоей — сам понимаешь, может даже и обрадовались такому, а вот Петьку-то за что?

— А мне нормально! Нормальная жизнь у меня, говорю! И мне что справедливость твоя, что твой порядок на хуй не упали! Меня всё устраивает!

— Да не ори ты так. - Пётр Евгеньевич выпустил последний дым, выбросил окурок во двор и захлопнул окно, — Всё-всё, закончил, выключай эту гардыкалку. Во, хоть говорить нормально можно.

— Так я сказал уже всё, хватит, пойду полежу.

— Ну это правильно, что ты про справедливость сказал. Оно тебе не нужно. Да и что уж тут такого страшного. Ну люди гибнут, но если война бы началась, то ещё больше погибло бы. Да и удобрение опять же, почва у нас здесь тощая

— Какое ещё удобрение?

— Азотное. В костях знаешь сколько азота?

Глава VIII

Прошёл и новый год и старый новый год. Уже можно было сказать, что скоро придёт февраль. Зима скользила на одном месте, как скользит, стараясь не упасть, какой-нибудь гражданин в длинном пальто и таком же длинном шарфе, самонадеянно вышедший из офисного тепла на парковку в тонких ботинках на гладкой подошве. Одна его нога предательски едет вперёд, он пытается подставить на её место другую, но едет и она, он размахивает руками как ветряная мельница, хотя ни он сам, ни его коллеги, наблюдающие за ним из окна, никогда эту самую мельницу не видели. Но ему некогда об этом думать, потому что его центр тяжести уже вышел за пределы опоры и неумолимо приближается к земле, и если бы на самом деле к земле, а не к твёрдому льду. И точно так же, как задница, а, приличнее сказать, копчик этого гражданина неизбежно стремился к поверхности, точно так же неизбежно подходила и весна, которая в этом году была запланирована ранней. Снег уже растаял не только над теплотрассами, но и на асфальтированных дорожках. Аггеев шёл рядом с Наташей, опасаясь одновременно задеть её рукавом и отойти слишком далеко. Это был уже их второй круг возле пруда. Кроме них на дорожке никого не было.

— Ну ты бы ещё подождал, чо, — она достала из кармана бумажный платок и вытерла нос, — И что мне с тобой теперь делать предлагаешь?

— Наташ, мы ходим по кругу. Я не знаю, — он начал было движение, которое должно было закончиться тем, что он берёт её за локоть, останавливает и дальше они говорят уже лицом к лицу, но остановилось на полпути само это движение.

— Ноу шит, Шерлок, — Не удержалась она, — По обоим пунктам. А по первому так дважды. А не знаешь ты именно что? Ой вот только не отвечай, что ничего, это пустые слова.

Он и не ответил.

— Не, ну я понимаю, что ты мучился, страдал всё это время. И потому написать у тебя возможности не было. И ответить на написанное, — её синтаксис становился всё яростнее, — И с Новым годом поздравить. Это же не для тебя. А для тех, кто не понимает весь трагизм нашей жизни. Так? А ты ведь выше этого. Так? И приходишь извиняться ты не как все люди, а когда тебе надо что-нибудь. Так ведь? Так?