И когда я потом в камере отлёживался — стал он мне газеты, что верхние издавали, подкидывать, тогда ещё бумажные были. На почитать от скуки. Я сначала подозревал, что может подделка, наебунькать меня пытаются, но потом понял, что такое не придумать. И таким я говном себя почувствовал. И что я не делал всего, что мог. И что не боролся. И что я не человек вовсе, а так — тварь подземная. Но вот однажды я проснулся среди ночи и понял, ясно так понял — да похуй мне, чо вы там про меня думаете и в газетах пишете. Я вам не нравлюсь, ну так и вы мне не очень. С тех пор даже смешно стало эти их статьи читать. Вы, думаю, пишите-пишите свои писульки, а ночью, глядишь, и ваш дом рухнет. Тогда и посмотрим, кто человек, а кто уже, наоборот, труп.

А как я уже ходить снова смог, то отправили меня на исправительные работы, завалы разбирать. Тогда машин для этого не было, руками в основном всё. Это потом уже, когда машины для обрушения до ума довели, то стали и для разборов делать.

Много я тогда насмотрелся. И понимать начал, что или мы их, или они нас. Потому что заняли они наше жизненное пространство на поверхности, а сейчас разрабатывают планы, как нас и тут убить всех. Да, это стопроц известно. Понятно, что населению об этом не говорят, чтобы паника не началась, но мы всё знаем про их планы.

Объяснил мне тогда Сергей, что единственный способ их сдерживать — это здания их рушить, чтобы они постоянно заняты были и не хватало у них сил и времени, чтобы против нас пойти. Мы же по-настоящему их выгнать с нашей бывшей земли не можем, потому что слабее мы. Ну пока по крайней мере. Вот и приходится бороться как слабым. Но чтобы признать, что ты слабый, тоже ведь сила нужна.

***

— Слушай, пап, а вот ты же мне раньше под большим секретом другое совсем рассказывал, — Виталий опять довёл уровень жидкости в бокале до двух довольно толстых пальцев.

— Ну-ка напомни. Ещё бы я тебе что под большим секретом рассказывал, когда у тебя язык как помело.

— Про то, что нас в жертву всех принесли, про благодать особую, про смерть мученическую, вот это всё.

— Ой-ой-ой. Так это когда было-то? Неужели помнишь до сих пор? Это же когда ты вопросы начал задавать про официальную версию. Вот сам попробуй подростку объяснить, что официальная версия — она и есть правдивая. Вот и есть у нас несколько других объяснений. Главное — под большим секретом давать, тут ты правильно заметил. Ну а если и расскажешь кому — тоже ничего страшного, это ведь такая дичь, что только крепче в официальную версию верить будут.

Пётр Евгеньевич наконец вынул запонки из манжет, закатал рукава и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

— Интересно как, — Виталий начал вертеть в руках запонку и разглядывать её так, будто это именно она ему интересна, — На всё у тебя, получается, объяснение есть.

— Получается так. Давно живу всё-таки. Много чего знаю.

— Ну объясни мне тогда такое. Вот один мне в лагере рассказал. Жил он в третьем микрорайоне, в китайской стене. Ну, знаешь, там три дома таких длинных-длинных. Так там на два подъезда упал бетонный цилиндр монолитный. И сам не развалился даже, только сорок квартир всмятку. И что это такое - непонятно. То ли каток, то ли башня зенитная. Но зачем бы им наверху зенитная башня, у нас же самолётов нет.

— Да, вспомнил про что ты, — Пётр Евгеньевич крутил в пальцах вторую запонку, — Это действительно башня, но не зенитная, а водонапорная. Они время от времени возвращаются к желанию нам тут потоп устроить, но мы их останавливаем. Башни такие — приоритетная цель, согласование автоматически через все уровни идёт. Обычно мы их недостроенными выбиваем, но тут уж как вышло.

— Допустим. А дома такие длинные зачем тогда строить. Легко же задеть.

— Так это ранней постройки дом. Третий микрорайон ещё до первого начали строить. Тогда думали, что, А — высокие дома здесь нельзя строить, БЭ — при падении всё можно точно рассчитать и аккуратно верхний дом сложить куда надо. Теперь, сам видел, свечки строят как раз, чтобы с меньшей вероятностью задеть.

— А наш дом? Он же здоровый по площади, а построили недавно.

— Ты что? Думаешь этот дом заденут? — Пётр Евгеньевич как-то по-птичьи гоготнул и похлопал Виталия по колену, — Ты хоть помнишь, кто здесь живёт?

Виталий встал, прошёлся до низкого столика и вернулся ещё с одной бутылкой.

— Хорошо. Хорошо. Допустим. Допустим. Вот другой случай. Микрорайон новый. Две свечки, высокие, узкие, всё, как ты говоришь. И между ними падает длинный дом. Не такой, как китайская стена, но всё равно. Одну свечку похоронил под собой, другую ободрал сверху донизу. Это зачем было?

— Ну ты же сам говоришь, что одна свечка уцелела.

— Ебать спасибо нахуй, — Виталий поклонился в стол, — А если бы не роняли, то уцелели обе. Обычный длинный жилой дом. Какая тут была тактическая необходимость?

— Ну смотри. Дом, как ты говоришь, длинный. Значит восстанавливать коммуникации долго они будут. А пока восстанавливать будут — не смогут гадить нам. Да и боятся теперь больше, мы же вот только недавно ронять длинные дома научились — сложно это.

— А люди?

— А что люди? Ну значит демография в том доме плохая была.

— В смысле?

— Молодых мужчин много. Опасно. Мы ведь тоже это учитываем. У нас не дураки сидят. Дураки сидят в другом месте.

— Интересно как. А вот когда школы, например, падают? Тогда как? Тоже демография опасная? Это я уже сам видел. Кирпичей груда, а спортзал в один этаж, он почти невредимый и долетел. И, главное, разметка баскетбольная точь в точь как у меня в старой школе была. Даже оттенок коричневого такой же.

— Ну ты сам подумай — как у нас разведка школу от военного училища отличит? Шифруются же. Да и ты сам как отличишь? Может это оно и было. К тому же мы ночью всё рушим, а ночью школы пустые. Ну если в них не расположили кого на ночёвку. Такое тоже вероятно. Много всего бывает. Давай лучше я тебе вопрос задам.

— Ну?

Пётр Евгеньевич наклонился к Виталию.

— Сынок, бля, ты раньше вот этого всего не замечал что ли? У тебя вон уже лысина пробивается, а ты вопросы задаёшь как школьник. Ты, может, как Сиддхартха Гаутама во дворце жил всё это время и ничего плохого не видел вокруг?

— Не, ну как? — Виталий взял вторую запонку, — Видел, но так-то редко всё же встречаешься в городе. В лагере всё это концентрированнее как-то.

— С лагерем, кстати, хорошая задумка. Хорошая. Пойдём на проходной балкон покурим.

Около двери Виталий уже накинул куртку и взялся за ручку, но обернулся.

— Слушай, а если над нашим домом водонапорную башню эту построят, то что будет?

***

Вечная банка от зелёного горошка пережила уже несколько оттепелей и заморозков и теперь стояла в углу, наполненная смесью льда, окурков, серого пепла и и такого же серого снега. Всё, что можно было увидеть с балкона, было серым: раскиданные по полю столбы новостроек, протоптанные между ними дорожки, едущие по улице машины. Даже красный кирпич трансформаторной будки казался каким-то запылённым. Выбивался из этого цветового уныния только гуляющий рыжий корги, чей хозяин, впрочем, был одет в пуховик цвета сухого асфальта.

— Ничего не будет, — Пётр Евгеньевич прошепелявил через только что задымившуюся сигарету и передал Виталию зажигалку, — Да ты и сам догадался уже, наверное. Тут зелёный район, все работы сверху запрещены. Один из пяти. Раньше было больше, но постепенно собрали всех в два. То, что внизу, всегда приоритетнее того, что вверху. Это вот уже в официальную версию не входит, но здесь только камера, без микрофона, так что можно.

— Ты же и в квартире вроде всё выключил, я заметил.

— Всё да может и не всё. Кто его знает, что там уважаемые коллеги подключили. А тут бетон голый, ничего не спрячешь. Так вот. Район тут зелёный, запретный, но случиться может всякое. Это так, чтобы ты не думал, что мы тут совсем уж от народа оторвались.

— Всякое — это, например что?

— Ну есть у нас проблема с данными. Те, кто наверху работают, поднявшиеся, они точные данные по объектам дают. Потому что: А — их мало и любой косяк можно отследить до источника, БЭ — большинство из них идейные, а кто нет, тот денег поднимает столько, что уже вроде как и это его идеей становится, и ВЭ — если их на неточности поймают, то им в любом случае под землю — или в могилу или обратно сюда. И неизвестно ещё, что хуже. Точнее, известно, конечно.

— Ну пока всё нормально выглядит.

— Пока да. Но дальше хуже. Дальше пока эти данные объединяют из разных источников, пока сверку проводят, пока приоритеты расставляют. Вот тут много чего портится и я не удивлюсь, если когда-то и в зелёном районе упадёт что-нибудь.

— И почему это портится?

Пётр Евгеньевич затушил сигарету в снежной шапке на перилах балкона, выбросил её в банку, секунду подумал и достал следующую.

— Да те же деньги. Наверху ведь тоже зелёные зоны есть, тоже неофициальные, но все всё знают и жить там дороже. И можно их физически охранять: детектировтаь наши машины, станции обнаружения ставить, но дешевле нашим заплатить. Да и надёжнее.

— Вот так так! — с плохо скрытой издёвкой удивился Виталий, — И как же они эти деньги передают? И главное — кто же эти деньги берёт?

— Не подъёбывай, мал ещё. Передают через спустившихся, мы даже нескольких знаем, но не берём, пусть их. Так удобнее, когда знаешь.

— Своих тоже оставляете?

— Нет, тут всё строго. Своих выпалываем сразу. Ну так, втихую. Может машина собьёт или, например, друзья твои новые в плохое время встретят. Но постоянно ведь, постоянно, — Пётр Евгеньевич сделал несколько рубящих движений ладонью с зажатой между пальцами сигаретой, — Постоянно находятся новые. Хотя все знают, что рано или поздно их обнаружат. Всё равно.

Он сделал две резкие затяжки, превращая плоский тлеющий кончик сигареты в остроконечый раскалённый уголь, и продолжил.

— Впрочем, наверху там тоже им непросто — желающих дать денег больше, чем наши тут внизу могут взять. Не могут же они полностью всю информацию ложную давать. Вот и приходится им там чуть ли не аукционы проводить, чтобы свой дом спасти. А не получится — тут уж как повезёт.

— Пап, зачем ты мне всё это рассказываешь?

— А и правда. Пойдём домой, объясню. Это уже пускай слушают. Считай, что дальше официальный разговор будет.

***

На граните кухонного острова лежал перевёрнутый кусок, оторванный от рулона обоев ("Так и знал, что пригодится, правильно не дал твоей матери выкинуть.") Виталий не помнил, чтобы даже на старой квартире у них когда-то были такие небесно-голубые цветочки на стенах. Может быть, на даче если только? Углы удерживали от изгиба и сворачивания два бокала, ещё полная на треть бутылка и начавшая уже прорастать в зелёную стрелку луковица.

Пётр Евгеньевич вернулся из кабинета с набором маркеров и начал рисовать схему. Скорее, он даже не рисовал, а творил; не чертил, а создавал. На поверхности, которая никогда не узнает прикосновение кисти с холодным, мутным киселём клея, которая никогда не прикоснётся к стене, чтобы скрыть под собой серость бетона или офсетную рябь старых газет, на поверхности, которая пролежала чёрт знает сколько времени в кладовке, увязанная вместе с другими обрезками рулонов в старую наволочку; на этой поверхности появлялись прямоугольники. Внутри прямоугольников добавлялись аббревиатуры, которые содержали примерно столько же согласных, как и этикетка на бутылке виски, и были примерно настолько же понятны.

Закончив первые ряды прямоугольников, Пётр Евгеньевич начал соединять их стрелками, сопровождая каждую репликами на бюрократическом гэльском ("О-ДЭ-ДЭ-ТРИ отчитывается перед ЦЭ-ПЭ-ТЭ-БЭ, но передаёт информацию ещё и в БЭ-ЩА-ЩА"). Виталий только согласно подхмыкивал и не забывал придерживать угол листа, когда поднимал свой бокал. После добавления ещё двух слоёв прямоугольников и нескольких десятков стрелочек, ему стало казаться, что вся схема поднимается с листа, становится трёхмерной.

Пётр Евгеньевич сменил чёрный маркер на красный и начал помечать звёздочками те узлы, где информация искажалась чаще всего. Синим маркером он соединил штрихпунктирной линией те отделы, функции которых дублировались, а зелёным обвёл те, которые, по-хорошему, ничего не делают. После добавления цветов, Виталию стало казаться, что он даже различает во всём этом какой-то смысл, но он ускользал от попытки его осознать подобно тому, как ускользает из свербящего носа чихание, оставляя после себя пустоту невыполненных обещаний и нереализованных замыслов.

Пётр Евгеньевич снял пригнетавшие углы грузы, не забыв приложиться к бокалу, сложил заполненный лист вчетверо, преодолевая его стремление свернуться как свиток, и протянул его Виталию.

— Не потеряй. Пригодится. Но больше как дополнительный материал. А теперь смотри, как всё совсем на самом деле. Оторви ещё.

На новом листе Пётр Евгеньевич уже не рисовал прямоугольники с аббревиатурами. Он писал фамилии, иногда с инициалами, иногда только с именами, а иногда и без них. После этого он обводил фамилию в овал, соединял их сплошными, пунктирными и перечёркнутыми линиями. Он рассказывал, кто с кем дружит, кто с кем ездит на рыбалку, кто чьих детей крестил, кто с кем начинал в одном отделе, а кто кого на дух не переносит. Виталий заглядывал иногда в свою схему, которая, по сравнению с тем, что было на столе, казалась теперь простой, почти примитивной. Вместо более-менее древовидной структуры на оборотной стороне второго куска обоев разрасталась грибница, каждое плодовое тело в которой имело тем большее значение, чем больше нитей к нему вело.

Тем временем, Пётр Евгеньевич перешёл к последней, как надеялся Виталий, части рассказа. С помощью штриховки контуров он стал показывать, кто кого контролирует, кто за кем следит и как так получается, что в какой-то момент этот контроль замыкается в цикл и получается, что одновременно все контролируют всех, но никто не контролирует никого. Сквозь тепло и мягкость выпитого виски Виталию казалось логичным, что в такой растекающейся, слоистой, расщеплённой структуре (не структуре даже, а подвижной сети хаоса) образуются циклы. Более того, ему казалось, что он видит ходы, пронизывающие насквозь формальные и неформальные связи. Поэтому его совсем не удивило, что руководителя одного из отделов по контролю за контролем звали Аркадий Львович Червяч.