"Что же это за место? Ни на одном заводе такого нет." — хотел спросить Аггеев, но удержался. Он понимал, что должен уже знать, куда едет. По крайней мере, это следовало из слов Кагатского, который вчера на предложение Аггеева, что результаты испытаний на полигоне можно прислать и по почте, как это обычно делалось, ответил, что, мол "Это же контур, только лично с Павлом. Только из рук в руки. И завтра же, надо в этом году подписать всё." Что такое "контур" — Аггеев тоже ещё не разобрался.

Город с его предновогодней иллюминацией, тротуарами, деревьями и закрывающими от ветра домами закончился. Очищенную дорогу переметало сухой снежной крупой, иногда особенно сильные порывы наклоняли тяжёлую машину к центру дороги. После поворота, сразу за автоматически открывшимся шлагбаумом по обе стороны начались заборы. Даже они отличались от всего, что Аггеев видел и знал о заборах раньше, а уж чего-чего, а заборов в городе хватало. Заборами было огорожено каждое хоть сколько-нибудь казённое учреждение, в независимости от того, можно ли было оттуда хоть что-то вынести или, напротив, внести. Заборы окружали цветочные рынки и очистные сооружения, парки и асфальтовые пустыри, музеи и свалки, роддома и кладбища, церкви и полицейские участки. Иногда за низким забором стоял забор повыше, а иногда наоборот. Заборы делались из кирпича, бетона, старых покрышек, дерева, стали, крашеной в чёрный цвет, и стали, крашеной в зелёный цвет. Любой житель города приучался с детства существовать между заборов, находить проходы, калитки, лазы, тропинки, дорожки, выломанные прутья и упавшие секции.

Но этот забор всё же отличался от всех, что были в городе. Это был никакой забор. На его сером бетоне не было ни одного пятнышка краски, ни одного рисунка и ни одной предупреждающей надписи. У его подошвы не было протоптанной тропинки, на снегу не было видно жёлтых человечьих или собачьих мочевых промоин. Собачьих следов тоже не было. По верху забора вилась спираль колючей проволоки и по её виду было как-то понятно, что этот забор — лишь первая линия, а за ним есть, скорее всего, ещё несколько рядов сигнализации, возможно, будки охранников, и уж совершенно точно нет ничего такого, что можно было бы увидеть без очень серьёзного уровня допуска.

Дорога заканчивалась небольшой расчищенной от снега парковкой и трёхэтажным зданием из жёлтого кирпича, из которого выдавалась полукруглый лестничный ризалит. Сбоку от здания были высокие серые ворота, над главным входом висели электронные часы. Таблички с названием рядом с дверью не было. Аггеев сунулся было с паспортом прямо к турникету, рядом с которым сидел охранник с такими усами и таким тёмным чайным налётом на чашке, что уместнее было бы назвать его вахтёром, а может даже и сторожем. Отправленный этим самым сторожем в бюро пропусков (полукруглое окно, закрытое фанерной ставенкой вечного зелёно-голубого учрежденческого цвета), Аггеев обрёл хлипкую серую бумажку с неразборчивыми каракулями вместо фамилии и числом 204, после чего наконец оказался по ту сторону вертушки.

Рядом с лестницей, по которой ему надо было подняться, висела Доска почёта, что могло немного удивить человека, никогда не бывавшего в зданиях, для входа в которые нужно было обратиться в бюро пропусков. Все фотографии на доске были закрыты прямоугольниками из кальки, как страницы с иллюстрациями в старых книгах. Лица едва угадывались, будто скрытые густым туманом. Подписей под фотографиями не было. Аггеев дёрнулся было приподнять один из маскировочных листков, но остановился. Ему показалось, что в этом здании так лучше не делать.

Номер кабинета был написан простым карандашом прямо на двери. Остальные двери, которые увидел Аггеев на втором этаже, были вовсе без номеров и, тем более, без фамилий или названий. В самом кабинете стояло три стеллажа, на которых очевидно стояли папки с документами, но об этом можно было только догадываться, так как они были закрыты непрозрачными занавесками. На выходившим во внешний двор окне висел плотный тюль, пропускавший только треть бледного декабрьского света. Из-за стола навстречу Аггееву в несколько приёмов поднялся худой человек в голубой рубашке, сером кардигане и круглых очках.

— А! Виктор, верно? Я Павел. Ну будем вместе работать. Я уж заждался, думал ещё раз вас вызванивать придётся.

— Рад знакомству. Ну я как только смог. Я новенький, можно сказать. Разбираюсь ещё во всём. Какой у нас вопрос? А то мне даже этого не сказали.

— Мы провели испытания, есть ряд замечаний к вашему узлу, но ничего смертельного. Вообще довольно удачно всё прошло. Вот ваша версия, можете с собой забрать, — Павел достал из ящика бумажную папку и положил на стол перед Аггеевым.

— Понятно. Ничего себе! Даже на машинке напечатано. Сто лет такого не видел, — Аггеев перебирал тонкие листы, на которых кое-где были грязноватые отпечатки и масляные пятна, — Тут, я вижу, выдержки из протоколов испытаний. А полную версию можно увидеть?

— Только если здесь посмотрите, выносить нельзя. После праздников ещё за уточнениями придётся вам приехать, сейчас уже не успеваем сделать. Но с этим ведь вы уже можете начать работать? Я рад, что испытания вообще успели до Нового года закончить, это по молодости интересно на полигоне торчать, а мне уже лучше к семье, к зоопарку своему.

— Зоопарку? — Аггеев рассматривал синюю печать на листе, будто хотел получить от неё ответ на незаданный вопрос.

— А! — Павел засмеялся - Это мы детей так называем. Змейка, Бобр... Глупость, конечно.

— А я, кажется, вас и знаю. Вы в автобусе мимо палаточного лагеря не проезжали недавно?

— Да, от родителей супруги всегда там ездим.

— Скажите, Павел, а что именно вы испытывали? — Аггеев продолжал разглядывать ту же печать, — Я просто не очень ещё разобрался, да и секретность везде такая удивительная.

— Так Террагаторы же! Верхних подкапывать.

— Ага, вы как раз в автобусе про это разговаривали. Извините, я случайно подслушал, понимаю, что секретность, я никому...

— Да какая там секретность? Вот какую информацию ты, давай на "ты", ладно? Так вот какую информацию ты получил из разговора? Ну кто-то делает машины для подкапывания? Так это и так ясно. Вон, даже узнал меня не сразу. К тому же понятно, что в автобусе все свои. Со временем учишься чувствовать, когда можно что-то говорить, а когда нет.

Аггеев закончил листать документы и поднял взгляд на Павла.

— А почему тогда нам не говорят, для чего мы узлы проектируем? Я сколько работаю и только сейчас узнал.

— Ну вот в контуре, как раз, нужно аккуратно с этим. Туда в первую очередь и внедряют агентов, логично же. Всех ведь не проверишь. Вот тебя, если сюда послали, то проверили значит. Ты точно наш.

Аггеев снова молча уткнулся в папку.

— А хочешь, пойдём в ангар. Машину уже привезли, покажу ваши узлы вживую. Так понятнее, чем на бумаге. Да и террагатор вблизи посмотришь. Интересно же, наверное?

— Интересно, да.

— Сейчас, оденусь только. Тут недалеко идти, но супруге обещал не бегать по улице раздетым. Зима эта только началась, а уже надоела. Скорее бы весна.

***

Наташа отрывается от рисунка и смотрит в окно. Она продолжает видеть лес, реку, город со шпилями, корабли на реке. Она не видит отражение комнаты с пятнами уличных фонарей. Она не видит своего лица.

Звук дверного звонка похож одновременно на птичью трель и на кваканье. Наташа даже не сразу понимает, что это. Последний раз в дверь звонили ещё, кажется, летом. Сейчас ещё не настолько поздно, чтобы пугаться звонка, но уже достаточно, чтобы соседи снизу вернулись с работы домой и обнаружили, например, что их залило. Наташа отодвигается от стола и идёт к двери.

Аггеев стоит на лестничной клетке и постоянно оглядывается. Он отмахивается от вопроса про откуда узнал адрес (сама сказала или нет, случайно прочитал где-то, ну да-да-да, следил, что теперь, неважно). Он делает шаг в прихожую и прикрывает за собой дверь. Он прислоняется к двери и будто обвисает внутри куртки. Он опять отмахивается от вопроса про почему поздно и не в кафе (много работы, засиделся). Он начинает рассказывать про кабинет 204. Он не отвечает на вопросы, а просто продолжает. Он говорит про ангар и машину в ангаре. Он говорит про то, какая эта машина обычная, про то, как обычные люди показывали ему в этой машине его обычный узел, который он проектировал на своей обычной работе. Он говорит, что машина похожа на крота. Он закрывает глаза и становится похож на крота сам.

Аггеев висит внутри своей куртки, будто приклеенный к двери. Он начинает дрожать. Из закрытых глаз медленно, будто это не солёная вода, а машинное масло, появляется первая слеза. Аггеев не шевелится. Наташа делает шаг и обнимает его. Аггеев достаёт руки из карманов и обнимает её в ответ. Он кладёт голову ей на плечо и стоит глупо как жираф.

Не прекращая плакать, Аггеев кладёт руки Наташе на бёдра и притягивает её к себе. Наташа упирается ему в грудь и отталкивает. Аггеев цепляется за коврик и полупадает, полусадится у двери. Он пытается встать, опирается на ручку, но та поворачивается и он садится снова. Когда он наконец встаёт, то, повернувшись спиной к Наташе, открывает дверь так, чтобы можно было только протиснуться, и начинает, натурально, протискиваться. Наташа кладёт ему ладонь между лопаток, замирает (он замирает тоже), потом толкает его.

Наташа захлопывает дверь, поворачивает ребристую защёлку замка, продолжает держаться за неё. Из подъезда слышен щелчок выключателя, который гасит свет, когда на лестничной клетке долго нет движения.

Глава VII

У Виталия были сложные отношения с этим лифтом. Зеркала были на всех трёх стенах, не исключая панели с кнопками, и даже двери были блестящими. Любой вошедший в лифт умножался, всасывался в коридор из бесконечного числа отражений, а Виталию и одного себя было слишком много. Когда они только переехали сюда из дома на проспекте, где нужно было самому закрывать за собой дверь в кабину и после нажатия кнопки нужного этажа пережидать конвульсии, с которыми лифт приходил в движение, зеркала были закрыты фанерой. Виталию тогда, в восьмом классе, это показалось странным, но когда все закончили ремонт и фанеру сняли, стало только хуже. Он быстро нажимал кнопку последнего этажа и смотрел только на двери, а лучше в телефон. Но сейчас он был не один, а при отце Виталий старался вести себя нормально.

В квартире Пётр Евгеньевич автоматически набрал код, отключающий сигнализацию, взглянул на часы и отпечатком пальца выключил все камеры наблюдения. Виталий знал, что такое поведение, хоть и было допустимым, но не приветствовалось. Отец махнул ему рукой, запуская в прихожую. Виталий автоматически отыскал свои тапочки, повесил куртку, вымыл руки в гостевом санузле и прошёл на кухню, потому что ну куда же ещё.

На кухне ничего не изменилось. Всё те же вечно задёрнутые шторы, которые должны были защищать от взглядов соседа с противоположной стороны квадратного замкнутого двора, но были бесполезны, потому что у соседа точно так же были вечно задёрнуты почти такие же шторы. Всё те же безупречно чистые фальшивогранитные поверхности и истинно-пластиковые белые фасады. Всё та же, стоящая на центральном острове ваза с пористыми апельсинами, гладкими бананами и уже начавшими сморщиваться яблоками.

Пётр Евгеньевич, следуя ритуалу серьёзного разговора между взрослыми, выбрал среди стоящих на низком столике бутылок, ту, название на этикетке которой состояло, кажется, только из одних согласных, захватил два широких бокала и сел на барный стул рядом с Виталием.

***

А ты, значит, думал, что ушёл и с концами, никто тебя не обнаружится. Ну так-то красиво всё сделал, базару нет. Только родная кровь она что? Верно, она всегда найдёт. Особенно с таким уровнем доступа, как у меня. Мне на третий день тебя уже сдали добрые люди. Ну да, сказал я тебе кто именно, сейчас.

Так что давно слежу, да. Не, не помогаю. Так, оберегаю немного. Ну и ты бы точно так же на моём месте делал. Я же помню, что такое в подполье быть. Ну я-то совсем в молодости, а тебя что-то поздновато стукнуло. Но вы сейчас все какие-то как дети. Не то что недоразвитые, а недоспелые что ли.

Конечно не рассказывал. Тебе что расскажи — растрепешь сразу. Но сейчас уже и можно.

Я тогда только в университет поступил. И как раз осенью начали дома сверху падать. Сначала никто ничего не понял, потом думали, что верхние специально так делают. Тогда, к тому же, верхние дома чаще на наши попадали, траектории тогда считали плохо. Вот и думали, что это верхние всё. А что сами при этом гибнут, объясняли так, что ради того, чтобы нас поубивать, они на это готовы. А потом вместе с домом террагатор упал, тогда они ещё не очень надёжные были. А в машине наши — чей-то там сват, брат, узнали в общем, а дальше через слухи всем и стало известно. Слухи тогда тоже ещё купировать не умели.

Ну пришлось официально признать, что это мы. Теорию под это дело быстро состряпали, не то чтобы очень убедительную, но пойдёт. А кого не убедили, того на кичу или обнулили по-тихому. Ну и все попривыкли вроде, чо бухтеть-то. И не к такому привыкали. Вон, под землёй жить — куда уж дальше.

Ну ладно — не все привыкли, конечно. Я, например, и ещё два парня из моей группы. Да ты не знаешь их. Случайно как-то заговорили про это и поняли, что надо что-то с этим делать, не нравится нам так жить.

Ну и стали по ночам дела делать. Да ну что мы там могли втроём и без оружия? Плакаты развешивали, искали, как машины можно сломать или по-другому обезвредить, ещё всякое по мелочи. Мы такие не одни были. Не, с другими никак не пересекались. Ночью-то ни с кем незнакомым стараешься не встречаться. Знаки видели, некоторые группы подписывали листовки, некоторые свои тэги оставляли. 'Красный мак' вот точно помню, 'Серые волки', ещё что-то такое цветное, опереточное.

Некоторые и поджигали что-то, коктейли Молотова в окна кидали. Но эти первые сгинули. Они первые, а потом и до остальных добрались. И до нас тоже. Приняли вместе с пачками плакатов. Глупо там как-то получилось, но оно в итоге и к лучшему. Мне повезло — я к Сергею попал. Ну да, Сергей Иваныч Крыленко, сосед, отец Сашки. Он тогда совсем молодой был лейтенант, только после училища, чуть старше меня. Но смог мне объяснить так, что я понял. Ну после предварительной обработки, конечно. Но я на него не в обиде, понятно, что так надо было. Да и кроме плакатов у них на нас ничего, а за плакаты они не сильно лютовали. Вот если бы с коктейлями или зажигалками взяли, тогда, конечно, пизда нам всем. Не очень быстро, но очень больно. Ну это уж как водится, такие правила.